Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

– Многие из вас говорили мне о складах, переполненных продовольствием и амуницией, которые разворовываются, а до войск ничего не доходит. Какое-то второе пришествие Земгора, уже развалившего совсем недавно германский фронт! Воровство – это безжалостный спрут, которому все равно, что происходит с Россией, лишь бы набить свой карман! Господь всемогущий, – она внезапно посмотрела куда-то вверх и перекрестилась, – ты все видишь, ты все знаешь, ты не дашь мне соврать! Я всегда была веселой, доброй и скромной девушкой, и я очень любила своего отца! Так вот, господа, я клянусь памятью моего отца, что буду безжалостно выжигать воровскую гангрену! Мной подписан манифест о военном положении.

Императрица взяла со столика, стоявшего на сцене, лист бумаги и протянула его Болдыреву.

– Василий Георгиевич, прочтите последний пункт.

Генерал быстро пробежал текст глазами и закашлялся. Потом, обведя взглядом присутствующих, громко прочитал: «Разного рода преступников, застигнутых на месте преступления: убийц, грабителей, мародеров и прочих; равно как и лиц, призывающих к нарушению общественного порядка и вооруженному выступлению против власти; равно как и взятых с поличным расхитителей казенного имущества предавать смертной казни на месте, без суда».

Три десятка мужчин в некотором оцепенении смотрели на молодую императрицу, стараясь найти в памяти что-либо подобное в истории государства Российского, и не находили.

– Не слишком ли круто, Мария Николаевна? – спросил, наконец, Иванов-Ринов.

– Круто? – резко повернулась к нему императрица. – Пороть поголовно целые деревни – это не круто, а вешать преступников круто? Опомнитесь, господа! Ваши сомнения были бы уместны, будь мы с вами сейчас в Зимнем дворце в Санкт-Петербурге, а не в ресторане гостиницы «Россия» в Омске! Круто? После того как рухнула Империя, сотрясены основы, убит государь, а вы стали беженцами в собственной стране? И вы говорите мне «слишком круто»? Мало вас убивали в семнадцатом году? Еще хотите? Речь не идет о бессмысленном и беспощадном пролитии крови, как это делают большевики. Иначе чем же мы будем отличаться от них? Но карать преступников необходимо без всякой жалости, невзирая на лица и чины! Воровство и распродажа военного имущества в военное время – это измена Отечеству!

Императрица вновь замолчала, сосредотачиваясь, и опять заговорила, уже более спокойным голосом:

– Поймите же, господа, отменив вторую волну мобилизации и вернув призванных домой, мы успокоим крестьян. Погасим возмущение, не дав ему разгореться в пожар партизанской войны. Невозможно укрепить армию, не обеспечив ее крепким тылом. Это даже мне понятно. Но крепкий тыл невозможен без общественного спокойствия, которое сейчас под угрозой. Поэтому, – она посмотрела на хмурого Иванова-Ринова, – вторую волну мобилизации немедленно прекратить, перед уже призванными извиниться, да, да, извиниться, – ее голос зазвенел, – и распустить по домам.

Если мы начнем, наконец, учитывать интересы сибирского крестьянства, и старожилов, и переселенцев, если мы сумеем их заинтересовать, то они сами, без какого-либо принуждения, начнут снабжать города и армию продовольствием и всем остальным! Когда они поймут, что потеряют в случае прихода большевиков, то, поверьте, у вас от добровольцев отбоя не будет!

Императрица, стискивая руки перед собой, несколько раз прошла по сцене из одной стороны в другую. Потом несколько секунд постояла, обводя глазами сидевших в зале ресторана людей, уже понимавших, что все происходящее выходит за рамки простого военного совещания, что это нечто большее. Момент истины, что ли.

– Нам необходимо сверить позиции, понять, за что мы собираемся воевать, иначе у нас ничего не получится, – голос императрицы стал тихим и каким-то печальным, – события семнадцатого года навсегда разделили нашу жизнь на до и после. Такой, какой она была прежде, она уже никогда не будет. И прежней Российской империи тоже никогда не будет, все попытки воссоздать ее в прежнем виде обречены на провал. Нам не удастся загнать быдло в подвалы, более того, мы уже не сможем относиться к простым людям как к быдлу. Сейчас я могу опереться только на вас, господа, на честных русских офицеров и казаков. Но было бы наивным полагать, что этого достаточно для победы над большевиками. Россия – крестьянская страна, и именно крестьяне определяют ее будущее! Не дворянство, не купечество, а простые русские мужики, нравится нам это или нет. В семнадцатом году эти мужики, одетые в солдатские шинели, распорядились по-своему, и Империи не стало, в три дня не стало, – она горько усмехнулась, – и сейчас опять именно они решают все. Сейчас большинство из них идут за большевиками, польстившись на их лозунги, и нам надо как-то изменить это положение. Я понимаю, что это не ваша задача, но мне очень важна ваша поддержка.

– В чем именно, ваше императорское величество? – подчеркнуто официально спросил Колчак.

Императрица вновь обвела зал глазами. По выражению ее лица, по бледности, залившей его, было понятно, что она должна сказать что-то очень важное и никак не может решиться. И только Николаю было понятно, как ей страшно.

– Я намереваюсь гарантировать крестьянам Центральной России неприкосновенность земли – помещичьей, монастырской, кабинетской и прочей – полученной ими после февраля 1917 года по так называемому «черному переделу». Это справедливо, господа! Земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает. Я понимаю, что это решение встретит неприятие и сопротивление со стороны помещиков. Особенно когда наши войска перейдут Урал. Но поддержка крестьян для меня важнее!

Кроме того, я намереваюсь гарантировать рабочим выполнение всех их требований и решительным образом улучшить условия их труда и жизни. Новое трудовое законодательство должно обеспечить право на труд, оплату труда, отдых, медицинское страхование, охрану труда, запрет детского и ограничение женского труда, наконец, пенсионное обеспечение в старости.

И, наконец, я намереваюсь отменить сословные привилегии, все сословные привилегии, господа, и сделать всех подданных Империи равными в правах. Обеспечить, таким образом, представителям всех сословий доступ к среднему и высшему образованию, а значит и возможность занимать любую должность в Империи.

Она замолчала. В зале с первых же ее слов установилась мертвая тишина.

– Но это же, – растерянно произнес Болдырев, – это же большевистская программа!

– У нас нет выбора, – ответила императрица, – народ не с нами, он против нас, и если мы хотим это изменить, то нам придется выполнить все его требования. Если не можешь предотвратить – возглавь!

Я знаю, вам очень трудно все это принять, у каждого из вас есть свой счет к большевикам. У меня он тоже есть и, наверное, больший, чем у кого-либо из вас. Но это счет к большевикам, а не к народу. Увы, народ всегда прав, – она вдруг улыбнулась, вспомнив присказку Николая, – ну а если народ не прав, то смотрите