Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

Императрица подошла к строю воспитанников. Только кадеты старшего класса были вооружены винтовками, остальные стояли без оружия. За их спинами, у стен корпуса толпились штатские, очевидно родители.

– Господа кадеты! – громко произнесла императрица, и строй замер. – С этой минуты вы снова кадеты 1-го Сибирского имени императора Александра I кадетского корпуса. Вы можете вернуть на свои плечи погоны с вензелем императора. Поздравляю вас!

Николай вздрогнул. Мальчишки так заорали «ура», что заглушили все прочие звуки на площади. Ему показалось, что сейчас они сломают строй и бросятся к Маше, но нет, дисциплина победила. А Маша, улыбаясь, пошла вдоль строя, останавливалась, о чем-то спрашивала, что-то говорила. Что именно, Николай не слышал, держась чуть в отдалении, но он видел, каким восторгом сияли лица кадет, а у младших и вовсе глаза были полны слез.

Расставшись с кадетами, императрица подошла к стоявшим поблизости и с интересом наблюдавшим за происходящим представителям иностранных миссий. В основном это были англичане во главе с генералом Ноксом и Чарльзом Эллиотом. Нокс, как старший по званию, представил императрице других британских офицеров, а также верховного комиссара Франции графа Демьена де Мартеля и подполковника Пари. Японцы, штатский и военный, предпочли представиться сами. Французы «расшаркивались», элегантно целовали Машину ручку, затянутую в белую замшевую перчатку, и вообще старались быть чрезвычайно милыми. Впрочем, англичане от них не отставали. Разговор шел то на английском, то на русском языке, которым многие иностранцы владели в совершенстве.

Николай с невозмутимым лицом сделал пару шагов вперед, чтобы быть поближе и лучше слышать, но тут же наткнулся на внимательный колючий взгляд Эллиота. Пришлось делать «морду ящиком» – мол, охраняю государыню и ничегошеньки не понимаю. Но ощущение, что британец заподозрил его в знании английского языка, появилось.

«А Машка-то молодец!» – подумал Николай, услышав, как она, непринужденно проигнорировав англичан с французами, обратилась к японцам с предложением о встрече для обсуждения сотрудничества. Японцы удивились, что, несмотря на традиционно невозмутимое выражение их лиц, все-таки было заметно, и согласились.

Побыв на Никольской площади еще с полчаса, императрица уехала в гостиницу обедать. В холле ее и Николая остановил полковник Волков. Рядом с ним стоял мужчина лет тридцати, в шинели с погонами подпоручика. Форма сидела на нем мешковато, выдавая не кадрового военного.

– Мария Николаевна, – шагнул вперед Волков, – я по поводу радиопередачи. Никаких изменений не будет? Все в силе?

– Да, Вячеслав Иванович, все в силе, начинайте передавать, – она с интересом посмотрела на подпоручика, – а вы заведуете радиостанцией?

– Так точно, – неловко вытянулся офицер, – подпоручик Зворыкин.

– Судя по вашей выправке, вы не кадровый военный, – улыбнулась императрица.

– Так точно, закончил Петербургский практический технологический институт, инженер-физик. В армии занимался радиоделом.

– Вот как, – императрица посмотрела на офицера с нескрываемым уважением, – а как вас по имени-отчеству?

– Владимир Козьмич.

– Козьмич?

– Да, ваше императорское величество, именно Козьмич. Отца Козьмой звали, купец 1-й гильдии, – с гордостью ответил Зворыкин.

– Скажите, Владимир Козьмич, а в Омске мощная радиостанция? Мачты с антеннами я видела, а вот как далеко можно передать сообщение? Кто нас услышит?

– Достаточно мощная, 35 киловатт.

Императрица кивнула, как бы соглашаясь с тем, что это действительно мощная радиостанция. Николай незаметно улыбнулся.

«Бедненькая, – подумал он, – она же не понимает ничего».

Он уже успел убедиться, что радио, телеграф, да и вообще все, что было хоть как-то связано с электричеством, находилось за пределами Машиного понимания.

– Нас услышат Хабаровск, Чита, Екатеринбург, – продолжал Зворыкин, – кроме того, Архангельск.

– А на юге России?

Зворыкин понимающе кивнул.

– Екатеринодар, Новороссийск, еще Севастополь и Таганрог.

– Так там же немцы, – удивилась императрица.

– Вот немцы и услышат, – улыбнулся подпоручик.

– А Москва?

– И Москва услышит, Петроград, Гельсингфорс, Париж, Лондон. Через Читу услышит Владивосток, а там радиостанция мощная, американская, 65 киловатт. Если даже нас кто-то не услышит, то Владивосток услышат все.

– А вы уверены, что они дальше передадут?

– Да кто же в здравом уме не ретранслирует такое сообщение?

– Ретра что? – переспросила императрица.

– Ретранслирует, то есть передаст дальше.

– Мария Николаевна, – вступил в разговор Волков, – кроме того, ведь есть телеграф.

– Телеграф стучит с полуночи, – подтвердил Зворыкин.

– Хорошо, господин инженер, передавайте сообщение, – вздохнула императрица, – пора уже. А вы, господин полковник, проследите, чтобы у Владимира Козьмича не было проблем.

– С вашего позволения, Мария Николаевна, – смущенно проговорил Волков, – но я войсковой старшина, а вы вот уже второй день именуете меня полковником.

– Если именую, значит полковник, – палец Машиной руки коснулся груди казака, – поздравляю вас с полковником, Вячеслав Иванович, со старшинством в чине… А когда вас произвели в полковники, ну… раньше?

– 17 сентября 1918 года, – вытянулся Волков.

– Вот со старшинством в чине с 17 сентября. Извините, что так буднично. Спасибо вам. Все эти дни вы действовали решительно и быстро. Мне бы хотелось, – пальцы императрицы ухватились за ремень портупеи на груди полковника, – чтобы вы и дальше были подле меня. У меня к вам будет просьба, но это потом, ладно? А сейчас мне пора.

Когда Маша в сопровождении Николая поднялась на площадку лестницы и оставшиеся внизу люди уже не могли их слышать, Николай негромко спросил: «Ты поняла, с кем разговаривала?»

Маша недоуменно взглянула на него, хлопнула ресницами и остановилась.

– Погоди, погоди, ты же, кажется, что-то говорил? Зворыкин… Зворыкин… Ну да, он изобрел это… как его, а, вот – телевидение! Да?

Николаю оставалось только еще раз подивиться Машиной памяти. Пару месяцев назад, рассказывая ей о талантливых людях, покинувших Россию в результате революции, он всего один раз упомянул фамилию Зворыкин. А Маша запомнила. А вот о том, что гениальный изобретатель осенью 1918 года занимался радиоделом в Омске, Николай понятия не имел.

Во время обеда за столом были только «свои», и Маша опять заметно скисла. Видимо, предстоявшее продолжение вчерашнего совещания и встреча с генералом Сыровы пугали ее. Поэтому после обеда Николай тихо сказал ей: «Пойдем поговорим», и увел в кабинет.

– Ну что опять случилось? – спросил он, глядя как Маша заметалась по комнате.

– Я боюсь, – ответила она.

– За что я тебя люблю, Машка, так это за честность, – рассмеялся Николай.

– Правда? – совсем по-детски заглядывая ему в глаза, спросила она.

– Правда. А теперь объясни, чего ты опять боишься? Ведь мы вчера вроде бы все обговорили?

– Боюсь перепутать что-нибудь.

– Что ты можешь перепутать? Тебе надо озвучить назначения первых лиц, командиры корпусов, дивизий и ниже – это не твое дело, не барское!

– Но ты же говорил, что надо выдвигать молодежь!

– Надо, но не прямо же сейчас! Сейчас надо утрясти структуру армии, а