Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

– А Сыровы?

– Что Сыровы?

– Что делать с ним?

– Вот тут сложнее, – Николай вздохнул. – В твоей власти освободить его от командования фронтом. Как командующий Чехословацким корпусом он подчиняется не тебе, а генералу Жанену. Жанен едет в Омск, с ним, кстати, должен приехать и министр обороны только что провозглашенной Чехословацкой Республики генерал Штефаник. Вот он – крепкий орешек.

– А Сыровы?

– Сыровы, насколько я помню, весьма неглуп, амбициозен, впрочем, как и все выдвиженцы – весной 1918 года он был еще поручиком – самолюбив, даже болезненно самолюбив. Избавиться от него будет трудно.

Маша тяжело вздохнула.

– Но необходимо, – продолжил Николай. – Попробуем разыграть спектакль. Выведи его из себя. Он ведь, судя по всему, тебя ни в грош не ставит. Заставь его взбеситься, оскорбить тебя!

– А дальше?

– Я с офицерами охраны буду за дверью, ворвемся и повяжем генерала. Полагаю, что тогда все упростится. Тем более что будет живой свидетель его безобразного поведения – Богдан Павлу. Он журналист, интеллигент и, по-моему, презирает всех этих выскочек, что Сыровы, что Гайду.

– Вот как? Не знала.

– Но ты сделала ставку на Гайду. Будем его играть, он действительно очень популярен среди чехословаков. А вот как военачальник он ноль. Поэтому начальником штаба к нему – Войцеховского. Кадровый офицер Русской армии, выпускник Николаевской академии.

Маша сморщилась – с Николаевской академией у нее были связаны не слишком хорошие воспоминания.

– Он закончил ее в 1912 году, – уточнил Николай.

– Ладно, – вздохнула Маша, – пора. Ты только вовремя ворвись, а то он меня еще убьет ненароком.

– Я постараюсь, – засмеялся Николай и вышел.

В «приемной» уже находились Сыровы и Павлу, в окружении нескольких русских и чехословацких офицеров.

– Государыня ждет, – провозгласила Александра Александровна.

Сыровы, хмыкнув, прошел вперед, за ним последовал Павлу.

Маша внимательно оглядела гостей. Ян Сыровы, 30-летний мужчина плотного телосложения с рано начавшей лысеть головой, смотрел на нее, сжав губы под небольшими усиками. В его неприятном одутловатом лице было что-то отталкивающее. Взгляд же его единственного глаза (второй был закрыт черной повязкой) выражал презрение и насмешку. В отличие от него, член Чехословацкого Национального совета Богдан Павлу, чуть щурясь сквозь пенсне, вежливо улыбался. Цивильный костюм сидел на нем безукоризненно. Первым нарушил молчание Сыровы, видимо копившееся с предыдущего дня раздражение искало выход.

– Вы хотели меня видеть, мадемуазель, – по-прежнему презрительно кривя тонкие губы, сказал он с сильным акцентом, – я пришел. Слушаю вас!

От этих слов Павлу растерянно дернулся, очевидно неприкрытое хамство коллеги претило ему. Машу же оно просто взбесило, и она пошла вразнос.

Сначала в «приемной» ничего не было слышно. Офицеры переговаривались друг с другом на отвлеченные темы. Теглева сидела за своим столом, перебирая какие-то бумаги. Николай нашел глазами Деллинсгаузена и коротко кивнул ему. Тот понял и, не торопясь, подошел к нему, вопросительно подняв бровь и ожидая разъяснений. Из-за дверей кабинета в это время раздались хорошо слышные громкие голоса. Офицеры удивленно затихли. Раздавшийся внезапно грохот падающего стула и последовавший за ним яростный мужской крик: «Сука! Я убью тебя, тварь!» не оставил Николаю ни секунды на раздумье. Ударом плеча он распахнул дверь и увидел бледную отшатнувшуюся от стола Машу. Сыровы, отшвырнув в сторону свой стул и нечленораздельно рыча от ярости, одной рукой тянулся к ее лицу, а другой пытался расстегнуть кобуру.

Николай прыгнул генералу на спину и молча ударил его рукояткой «кольта» по голове. Тот охнул и упал лицом в стол, а затем завалился на пол. Николай посмотрел на императрицу, на растерянного Павлу, вскочившего со стула и прижавшегося к стене, на заглядывавших в дверь не менее растерянных офицеров, а затем перевел взгляд на Сыровы. То, что он увидел, ему не понравилось, совсем не понравилось. Как-то уж очень мешком лежал на полу генерал. Николай присел возле него на корточки и прижал два пальца к его шее.

– Твою же мать, – выругался он и посмотрел на Машу. Ее глаза расширились от ужаса.

– Твою же мать, – повторил Николай.

Сыровы был мертв, и это вовсе не входило в их хитроумный план.

«И что теперь делать? – Николай вновь посмотрел на Машу. Та была в явном ступоре, что-то требовать от нее сейчас было невозможным. – Придется самому. Есть тело – будем делать дело. Собственно говоря, ничего глобально не меняется, – подумал он, – только не быть тебе, Ян Сыровы, министром обороны Чехословакии! Вот и изменил историю, вселенец хренов».

Он обернулся к двери.

– Никого не впускать! Я прошу вас, Николай Александрович! – Он взглянул в лицо Деллинсгаузену.

Тот, чуть сощурившись, смотрел на него несколько секунд, и что-то, видимо, увидел в глазах телохранителя императрицы, потому что кивнул и захлопнул дверь.

Николай повернулся к Павлу и молча направил ствол пистолета ему в лоб.

– Господин Павлу, на ваших глазах генерал Сыровы оскорбил Ее Императорское Величество словами и пытался оскорбить действием, угрожая при этом убить ее. Вы подтверждаете это?

Павлу, завороженно глядя в черный зрачок пистолетного ствола, закивал головой.

– Я не слышу, – сказал Николай.

– Да, подтверждаю, – сипло проговорил Павлу.

– Господин Павлу, – Николай все еще не опускал пистолет, – считаете ли вы справедливым, что Чехословацкий корпус, одетый, обутый, вооруженный и накормленный на русские деньги, подчиняется иностранному командованию и собирается покинуть Россию. Подумайте, от ответа на этот вопрос зависит, будете ли вы играть с нами в одной команде или вообще не будете ни во что играть.

Павлу думал недолго. Долго думать, когда тебе в лоб смотрит ствол пистолета, вредно для здоровья. Конечно же, он согласился с тем, что это несправедливо, при этом, правда, робко возразив, что это не их, то есть чехов и словаков, война. Последнее замечание Николай пропустил мимо ушей и стал излагать Павлу свое видение дальнейшей судьбы Чехословацкого корпуса и его участия в Русской смуте. Чехословацкий политик согласился с тем, что мировая война закончится со дня на день и переброска корпуса в Европу для его участия в боях с германцами теряет всякий смысл, как и смысл сохранения его под командованием представителей Антанты. Вообще, в устах Николая все выглядело весьма и весьма логично, отчего Павлу с каждой минутой изумлялся все больше и больше. Нет, его уже не шокировал труп генерала Сыровы, по-прежнему валявшийся в ногах у собеседника. За последние годы Павлу и не такое повидал, что уж там какой-то труп. Дело было в другом – ему вдруг стало ясно, что он фактически ведет переговоры о судьбе сорока тысяч своих соотечественников с охранником. Да, не простым охранником,