Большая птица не плачет - Татьяна Николаева

— Не дави. Это не камень, а глина. Она мягкая, податливая, делай с ней, что хочешь, но бережно. Помогай ей, и она сама тебе покажет, чем хочет стать.

И когда Мирген отпустил руки и очередная будущая миска слегка вытянулась вверх, он вдруг понял, что сделает для короля и что будет достойно царственной особы. Глина послушно подалась и начала расти вверх, формируя плавные, изящные изгибы будущего сосуда.

— Хорошо, — сказал Панг, и Мирген улыбнулся и кивнул ему с благодарностью.

К вечеру чаша была готова: широкая, устойчивая, с чуть отогнутыми краями и длинной, но крепкой ножкой — чтобы удобно было держать и пить. Мирген бережно положил ее сушиться к остальной посуде и взялся за камень и нож. Это было куда привычнее, напоминало о прошлой, привычной жизни, и дело пошло легко и с удовольствием.

Мирген долго рассматривал тяжелый аметист, переливающийся от нежного сиреневого, как луговой клевер, то глубокого фиолетового, как темная беззвездная ночь. И неожиданно в глубине шевельнулся неясный силуэт от преломленных солнечный лучей — Мирген наконец увидел, что именно скрывалось в изогнутом, причудливом теле камня. Дракон. Точно такой же дракон обвивал королевскую трость.

Он улыбнулся и медленно, плавно повел ножом вдоль одному ему видимого силуэта. Первые движения — самые трудные: нельзя испортить камень, ведь в этом деле не исправить ошибку, не прибавить лишнего. Можно только снимать, освобождая то, что уже живет внутри.

Дни текли однообразно, но быстро, сменяя друг друга. Солнце вставало и садилось за горами, в мастерской зажигались свечи и снова гасили, а Мирген, заканчивая с домашними делами и возвращаясь за камень и нож, не замечал времени. Был только дракон, рождающийся из глубины аметиста под его лезвием и рукой. Чешуя, когти, изгиб длинного тела — все требовало внимания, терпения, любви.

Иногда к нему и отцу приходила Парвати, приносила обед, если они про него забывали, и корзинки с хлебом и фруктами. Они делили трапезу на троих, наслаждались сочным манго и сладким вкусным личи, пачкались липким соком персика и черпали ложкой прямо из кожуры смешную и до дрожи кислую маракуйю. И Мирген уже без привычной досады замечал, что ему нравится. Нравится, как Парвати смеется, облизывая липкие пальцы, как она кормит его с тонкой и острой палочками кусочками манго, когда у него руки в глине, и он больше не завидовал ей, когда отец крепко обнимал ее и целовал в щеку, называл доченькой, лапушкой. Он был искренне рад за них обоих. За то, что Панг выжил на войне и вернулся домой. За то, что Парвати выросла любимой и счастливой.

Когда снег покрыл всю землю и горы побелели от вершин до основания, дракон был готов. Он обвивал изящную ножку из нефрита, поднимался по стенке чаши, и его узкая острая морда лежала на краю, словно он намеревался лакать оттуда. А еще через два дня, когда глазурь застыла и заиграла золотом на солнце, Мирген отправился во дворец.

Король принял его в том же зале, где анфилады выходили на пропасть и было видно море. За окнами бушевала осень: ветер рвал листья с деревьев, гнал по небу рваные клочья облаков, и в их стремительном беге словно торопилось само время. За лето король, казалось, еще сильнее постарел: седина заметнее посеребрила его гладко зачесанные черные волосы, он сутулился, опираясь на трость, однако встал и сделал навстречу гостю несколько шагов.

Мирген опустился на колени и приник лбом к полу, но король поднял его:

— Встань, степной охотник. Мне больше нравится наблюдать твое лицо, а не затылок.

— Я принес вам подарок, Ваше Величество, — сказал Мирген и с поклоном передал стражникам продолговатый предмет, завернутый в войлок. Стражники проверили и вручили подарок королю; тот развернул неторопливо, прищурился, от его глаз к вискам побежали лучики морщинок. Солнечные лучи упали на глазурь и пронзили фиолетовую глубину: дракон будто ожил, шевельнулся.

— Чаша с драконом, — улыбнулся король. — Как красиво. Спасибо, охотник Мирген. Мне приятно.

— Я сам сделал, — поклонился Мирген. — Рад, что вам понравилось, Ваше Величество. Сначала я хотел сделать клинок, потом подумал, что нож — это война. Я не хотел лишний раз напоминать о ней. А чаша — это мир. Один мой знакомый мастер рассказывал, что чаша — это изобилие, достаток и дружба.

— Знаешь, ты удивил меня, — промолвил король, с удовольствием рассматривая, как в глубине камня переливаются оттенки и искры, потом посмотрел на руки Миргена, потемневшие от долгой работы с глиной. — Я думал, что ты не сможешь, что будешь тосковать, рваться, пытаться сбежать, но ты сдержал обещание. А еще прижился здесь. Мне нравится, что ты нашел в себе силы признать и наше государство тоже… Я буду пить за мир из твоей чаши, степной охотник.

Мирген старательно спрятал улыбку, зардевшись от удовольствия. Похвала от короля была ему приятна, но он делал это не ради того, чтобы его похвалили. Впрочем, король остался доволен, а это самое главное — лучшей похвалы он не мог и ожидать. Король тем временем опустил драгоценную чашу на низкий столик возле трона, тяжело спустился вниз по ступеням, оказавшись с ним одного роста.

— Помнишь, я говорил, что для того, чтобы был мир, людям нужно уметь договариваться? Теперь, когда я вижу, что тебе можно доверять, я хочу дать тебе одно задание. Никто не справится с этим лучше тебя. У меня есть мудрые советники и полководцы, но первые плохо знают чужой язык, а вторые заняты войной. Ты будешь разговаривать со своими людьми сам. Я отправлю с тобой отряд воинов, чтобы защищали, и двух министров, чтобы мои люди тоже были осведомлены и могли дать тебе совет, когда понадобится. Но ты сам знаешь, какова наша страна, чего мы хотим. Знаешь, что война не нужна никому и никого не радует. Попробуешь договориться. Я не жду, что у тебя получится с первого раза, но надеюсь, что, услышав от своего человека слова о мире с нашей стороны, люди из Салхитай-Газар поверят скорее.

Мирген задохнулся от радости и уже не мог сдержать улыбки. Его отпускают! С заданием, но все же — больше не будет нужды сидеть на одном месте и ждать, пока кто-нибудь объяснит и даст совет, что делать дальше. Теперь ему нужно действовать самому, и он готов был поклясться, что все сделает ради мира, даже если для этого придется прийти с поклоном к самому хану Мандухаю.

— Я послал гонца, который принес в Салхитай-Газар весть о том,