Большая птица не плачет - Татьяна Николаева

союз хара и оросского правителя пока что крепок, да, земля Салхитай-Газар широка и богата, но если Зурха согласится помогать королю враждебной земли Энитхэг, то война кончится не в их пользу. А если Зурха не согласится, то ее убьют. И тогда… война тоже закончится, но и сердце природы остановится навсегда.

— Что я скажу в монастыре? — мастер поднялся на ноги и обернулся у выхода. — Чему они скорее поверят?

— Скажи правду, — ответил лама Ньяти. — Скажи, что мир не найдет покоя и колесо сансары не остановится, пока Генерал и Дева не обретут счастье. В первую очередь, какими бы сказочными героями они не были, они все-таки люди. А людям, чтобы быть счастливыми, нужны не степи, не горы, не драгоценные камни и ресурсы. Им нужны мир и любовь.

Хагат поклонился ему с благодарностью и оставил юрту, закрыв за собой полог.

В горы медленной и холодной поступью шла зима, и до первого снега, пока путь не станет совсем невозможным, он должен был вернуться. Найти Деву и ее Генерала.

Глава 23

Самое ценное

А дни бежали один за другим, сменяя зелень на багрянец и золото. Стали тише птичьи голоса, дольше и холоднее — ночи, по утрам с гор стекал туман и долго-долго висел в долине, осыпаясь холодными иглами на траву. Воздух стал прозрачен и чист, запах грибами, землей и дождем. Однажды снег выпал и больше не растаял, с каждым днем все ярче и смелее серебрился на пожухлой траве. Все говорили — зима в этом году будет долгая, суровая. Лужи трещали от мороза, жители утепляли свои дома шкурами, шерстью, заделывали щели пчелиным воском. Небо поблекло и посветлело, и горы исчезали в голубовато-серой дымке на горизонте. Даже на море поседели волны, лизали берег и шумно вздыхали, как древние старики.

На улице ощутимо похолодало, и на плантациях, и на рисовых полях, и в огороде сняли последний урожай — до весны здесь больше делать было нечего, вся работа переместилась в мастерскую и в дом. Панг по-прежнему лепил, красил и продавал посуду, Мирген стал ему помогать, разобравшись с работой гончарного круга, научившись писать иероглифы и вполне сносно держать кисть с тушью, расписывал то, что он делал, старательно рисовал охотников с копьями, изящные спины вершин, снежных птиц над ними, местные, народные узоры с кружочками, точками, линиями. Он давно уже не чувствовал себя пленником в этом доме. Васанта кормила их горячими хрустящими лепешками с сыром и вкусным мясом, Панг научил его класть крышу дома, шить настоящие горные сапоги с резной подошвой, лепить из глины и обжигать посуду, и оба они не делали различий между своей дочерью и юными гостями из степи. Да и Парвати…

Мирген незаметно от Панга нахмурился, старательно прогоняя предательскую улыбку. Сперва он сам гнал от себя, а теперь ни дня не мог прожить без этой мысли: Парвати ему нравилась, они хорошо понимали друг друга, с ней было приятно и посмеяться, и помолчать, и поговорить обо всем на свете. Она была первой здесь, кто узнал про его отца, и не осудила, но заставила задуматься. Что, если Мирген и правда не привык жить без него, подумал, что с его уходом жизнь замерла? Ведь он чувствовал, что отец жив, а не возвращается, потому что не может. Близкие люди имеют такую странную связь, невидимую ниточку, которая порвется лишь тогда, когда оборвется жизнь одного из них. Ниточка была цела. Мирген это знал. Знал, но почему-то забыл жить, вместо этого цепляясь за нее, как за последнюю опору.

Может быть, к возвращению отца он уже сможет показать ему внуков? Может быть, действительно стоит позволить себе жить, жить, не цепляясь за прошлое, ведь настоящее тоже такое интересное и полное событий.

Айрата тоже поладила с хозяйской дочкой, веселой хохотушкой, но в то же время обстоятельной и строгой, когда надо. Они вместе ходили на ярмарку покупать ткани на зимние платья, Айрата, прекрасно владеющая искусством плетения кос, чудом справлялась с буйными и непослушными кудрями южанки. И по ночам за тонкой бамбуковой стенкой Мирген долго слушал, как они шепчутся и в этом шепоте раздаются то тихие всхлипывания, то неуемный смех. Ожог у сестры постепенно сходил. Она снова становилась красавицей, но теперь ее красота была совсем другой, как будто бы повзрослела вместе с девушкой. И, глядя на нее и изредка замечая горькую тоску в ее спокойном и лучистом взгляде, Мирген с горечью вспоминал Аюра. Теперь он понял, о чем говорила Зурха — что Айрата, потеряв одно, нашла что-то более хорошее и важное. Если бы только друг был жив… На правах старшего брата Мирген с удовольствием позволил бы Айрате выйти за него замуж и сам бы первым плясал и веселился на их свадьбе и с нетерпением ждал племяшей. Но теперь думать об этом было грустно вдвойне.

Осеннее утро входило в мастерскую Панга вместе с первыми лучами солнца. Они просачивались сквозь щели в ставнях, ложились золотыми полосами на устланный соломой пол, на полки с готовой посудой, на загорелые руки охотника, которые сжимали влажный, податливый комок. Глина была холодной, пахла землей и рекой, и в этом запахе чудилось что-то древнее, то, что помнило времена, когда люди еще не знали войны. Он сидел за гончарным кругом уже который день. Спина затекла, пальцы сводило от напряжения, но остановиться он не мог: внутри загорелась идея, которая не давая покоя.

Мысль о подарке королю однажды появилась и больше покидала его. Хотелось сделать что-то хорошее для человека, который принял их неожиданно тепло и много сделал для того, чтобы они чувствовали себя как дома — и как-то не имело значения, что этот человек был правителем целого государства, враждебного им. Сначала Мирген хотел сделать клинок, красивый, с узорчатой сталью, с рукоятью из аметиста и кости — он хорошо умел делать ножи, еще когда привозил их в Аршат на ярмарку, их разбирали быстро, не глядя на цену. Но чем больше он думал, тем яснее понимал: клинок — это про войну. А он хотел мира.

Панг работал сам рядом с ним и частенько смотрел, как Мирген тянет, мнет глину, задумчиво сверля взглядом жужжащий круг, а потом вдруг бросает и сминает недоделанные миски, чашки, кувшины. Это было неправильно. Не то. Но вот однажды он заметил, что глина послушно вращается в руках парня, хотя и тяжело идет, и, дождавшись, пока ход круга