Большая птица не плачет - Татьяна Николаева

выметенный, вымощенный черными и белыми камнями, но, едва взглянув вперед, Мирген резко остановился, вдохнул и забыл выдохнуть. Сердце дрогнуло и заколотилось высоко в горле. В самом центре возвышалась белокаменная статуя Великого духа Тэнгэра, застывшая в позе медитации, и рядом с ней высокий темноволосый человек в светлой рубахе и желтой монашеской мантии маленькой метелкой смахивал с гранита пепел и пыль. На голоса и шум у ворот он обернулся.

Тишина натянулась над землей и зазвенела в морозном воздухе. Айрата опомнилась первой. Бросилась вперед, повисла у него на шее и зарыдала в голос:

— Папочка, папа!

Глава 24

Твой собственный мир

Мирген подошел и обнял их обоих — молча, крепко, слова здесь были не нужны. Они стояли так долго, обнявшись и не в силах разомкнуть рук. Солнце поднималось над монастырем, заливая двор теплым светом, и в этом свете даже камни казались живыми. Учитель и пара учеников издали смотрели на них, улыбаясь, а потом Учитель увел пришедших министров и воинов, показать им, где они будут жить.

Зурха стояла в стороне. Прислонившись к стене и в волнении сжав руки у груди, она тоже смотрела на них, искренне радуясь за своих друзей, но никто не видел, как дрожат ее губы и как блестят ресницы от старательно сдерживаемых слез. Никто не знал, как сильно ей хочется подойти, обнять, точно так же заглянуть в глаза и рассказать обо всем, что пришлось пережить. Она держалась и ждала — первые минуты радостной встречи полагались его детям, не ей.

А они, оправившись от первого изумления и счастья, говорили и не могли наговориться. Айрата щебетала обо всем на свете, прижимаясь к отцовскому плечу, рассказывала, торопясь и сбиваясь, прыгая с пятого на десятое, как они нашли Зурху, как их стан сгорел, как они уходили в горы, а потом оказались в плену, а потом были еще снежные птицы и жуткие таежные твари, а еще добрейшей души гончар Панг и его жена тетушка Васанта, а еще — голос задрожал и прервался — помнишь Аюра?.. Он погиб, спасая ее… А она и не успела ему сказать…

За спиной тихо кашлянули.

— Слушаю тебя внимательно, — послышался рядом до боли знакомый голос.

Он подошел неслышно и стоял у друзей за спиной, пока им было не до того, что происходит вокруг. Повернувшись и не смея поверить своим ушам и глазам, Айрата на миг замерла, даже приоткрыв рот в изумлении, и с визгом стиснула его в объятиях.

— Ах ты бессовестный! Мы о тебе четыре луны плакали! А ты!..

— Виноват, — шутливо изображая покаяние, Аюр склонил голову. — Но Учитель ждал, что вы придете, а он никогда не ошибается, поэтому мы никуда не пошли. Решили дождаться вас здесь.

Отпустив Айрату, когда она немного отдышалась и пришла в себя от восторга, Аюр раскрыл руки, и Мирген тоже обнял его, хлопая по плечу и выколачивая пыль и песок из рубашки.

— Друг называется! — Мирген в шутку съездил ему по затылку, взъерошив аккуратный хвостик. — Мы там его похоронили, а он даже весточку не прислал!

— Я бы и сам пришел, если бы знал, где вас искать, — Аюр улыбнулся смущенно и виновато. — Но Учитель сказал, что будет умнее дождаться здесь.

— Давайте поговорим в чайной, — добавил Саин. — Умойтесь с дороги, поешьте… Мы уже никуда не пропадем.

— Точно, — улыбнулся Аюр. — Ученик Ананда такой рис варит — с тарелкой проглотишь!

Все четверо рассмеялись, и Мирген увел Айрату — вымыться от дорожной пыли и грязи, надеть чистое, привести в порядок мысли. Им с отцом надо многое друг другу сказать. За все шесть лет, пока они не виделись, столько всего произошло, что не уложишь в несколько радостных мгновений встречи, и, как бы ни хотелось оставлять отца хотя бы на минуту, он знал, что теперь уже ничего не изменится, и у них впереди достаточно времени, чтобы порадоваться, побеседовать, подумать.

Двое старших учеников, целитель Ананда и монах-воин Шарипутра, встретили путников у порога жилых помещений, Айрате показали, куда можно ходить женщинам, Миргена отвели в большой дом, где жили и отдыхали остальные ученики и где предоставили место для пришедших из Энитхэг советников и воинов. Они договорились дождаться друг друга в чайной, о которой сказал отец, и разошлись с легким сердцем и радостью за душой.

Проходя по длинному коридору с деревянными открытыми галереями, Мирген вдруг заметил, что отец все еще стоял во дворе рядом со статуей Великого духа Тэнгэра, и к нему подошла Зурха. Мирген помнил, с какой теплотой и благодарностью она отзывалась о нем, но, увидев их рядом, остановился, присмотрелся, выглянув из деревянной галереи. Монах-воин Шарипутра, высокий, широкоплечий человек с добродушным и безмятежным лицом юноши, мягко коснулся его плеча:

— Ты хочешь что-то спросить, охотник?

Мирген задумчиво покачал головой.

Зурха подошла к Саину лишь тогда, когда они остались наедине. Она предполагала, что ему, Миргену и Айрате нужно время, ведь они — его дети, которые искали его и ждали встречи не меньше, а может, и больше, чем она, и больше имели права на эту радость. Также она знала и то, что они могут не понять — ведь Мирген наверняка помнит матушку, хотя он был совсем маленьким, когда ее не стало, все равно — оставалась ведь какая-то память.

Но Саин первым развеял все сомнения и страхи. Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у нее всегда так тепло и радостно щемило сердце — одними глазами, легко и светло, с добрыми лучиками морщинок у седеющих висков.

— Я думал, никогда больше тебя не увижу. Думал, не доживу, — тихо проговорил он, и тогда Зурха всхлипнула, забыв обо всем, подошла и прижалась к нему, спрятавшись у него на груди от целого мира. Мир был суровым, враждебным и сложным, он мог осудить, мог не понять, мог не позволить забрать у судьбы частичку своего счастья, но зачем тогда жить, если не бороться?

Он подхватил ее с земли и закружил. Ветер пушистым хвостом осушил слезы, и она засмеялась, зажмурившись от переполняющего счастья.

— Я бы вернулась к тебе, даже если пришлось бы пройти тысячу миров…

Осторожно поставив ее на ноги, Саин убрал с ее лица растрепанные рыжие прядки и, взяв за подбородок, шепотом спросил:

— Можно?

И она потянулась к нему сама.

Мирген вспыхнул и крепко стиснул резное изящное дерево. Они стояли посреди двора и целовались, как в первый или последний раз — его отец,