Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

изящные линии трассировки материнской платы. Огромный, размером с хорошую суповую тарелку, латунный щит. Алая эмаль заливала фон плотным, агрессивным слоем, в котором искаженно отражалось пламя настольной лампы. Золотистые колосья обрамляли выпуклый земной шар, а поверх него рельефно выступали серп и молот. Внизу, тяжелой рубленой вязью, отлитой в металле, значилось: «Сфера-80М — Призеру Всесоюзного Марафона ЦК ВЛКСМ».

Алексей Морозов стоял у края стола, скрестив руки на груди, и молча смотрел на это произведение номенклатурного искусства.

Металл излучал физиологический, пробирающий до костей холод. В нем не было ничего от той гибкой, кремниевой эстетики, которую они выстраивали месяцами, ночуя в лаборатории. Этот шильдик принадлежал другой эпохе — времени паровозов, тяжелых тракторов и монументальных гидроэлектростанций. Он был создан для того, чтобы намертво крепиться к чугунной станине фрезерного станка, а не к хрупкому пластиковому корпусу бытового компьютера.

В этом куске металла была сконцентрирована вся инерция тяжелой советской промышленности. Алексей скользнул взглядом по неровностям барельефа. Грубый металл резко контрастировал с тем, что лежало под ним. На миллиметровке находились опытные образцы печатных плат с позолоченными контактами — тонкая, изящная паутина медных дорожек, рассчитанная с микронной точностью. Эта плата была билетом в завтрашний день, где миром правят алгоритмы, чистая логика и микротоки.

А сверху, словно могильная плита, давил этот эмалированный монстр. От него пахло оружейной смазкой и холодной заводской штамповкой. Он был символом той самой системы, которая требовала отчитываться тонно-километрами и пудами чугуна на душу населения. Для системы вычислительная машина была не инструментом мысли, а просто еще одним станком, который обязан выглядеть так, чтобы его не стыдно было провезти на платформе во время ноябрьского парада на Красной площади.

Морозов привык к тому, что технологии растворяются в быту, становятся невесомыми. А здесь, в НИИ восьмидесятого года, вычислительная техника обязана была иметь вес. Она должна была подавлять своим авторитетом, чтобы доказать право на существование перед бесчисленными комиссиями.

Тишину комнаты нарушал только сухой, ритмичный металлический лязг.

Сергей Липатов, ссутулившись над чертежами, методично орудовал штангенциркулем. Его пальцы двигались с брезгливой, но безупречной профессиональной точностью. Он зажал края эмблемы губками инструмента, прищурился, вглядываясь в шкалу нониуса, и быстро чиркнул карандашом в блокноте.

— Толщина латунной подложки — четыре миллиметра. В местах барельефа доходит до семи, — бесцветным голосом сообщил конструктор. — Плюс слой горячей эмали.

Он отложил штангенциркуль и придвинул к себе лабораторные рычажные весы. Сергей осторожно поднял шильдик двумя руками. От напряжения костяшки его пальцев побелели. Вещь действительно была пугающе плотной.

С глухим, тяжелым стуком эмблема легла на левую чашу весов. Механизм жалобно скрипнул под незапланированной нагрузкой. Липатов начал выставлять бронзовые гирьки на правую чашу. Пятьсот граммов. Стрелка даже не дрогнула. Еще двести. Еще сто. Механизм медленно пополз к нулевой отметке, качнулся и замер.

— Восемьсот сорок граммов, — вынес приговор Липатов. Он снял очки и начал медленно протирать их платком, глядя сквозь пространство. — Леша. Эта бляха весит больше, чем трансформатор в блоке питания. Больше, чем вся плата вместе с обвязкой.

Из своего угла, из-за баррикады распечаток, подал голос Громов.

Программист сидел перед терминалом прототипа «Сферы-82». Экран мерцал холодным светом, отражаясь в его усталых, но весёлых глазах. Евгений доводил до ума режим совместимости, чтобы МикроДОС одинаково корректно работала и в режиме CP/M, и в русифицированнм режиме.

— Эстетика советского тракторостроения, — язвительно протянул Громов, не отрывая взгляда от мигающего курсора. — Зачем нам вообще микропроцессоры? Давайте просто приделаем к этому значку гусеницы, заправим соляркой и отправим на целину. Он одним своим видом план по зяби перевыполнит. Вы представляете, как этот кусок брони будет смотреться на тонком полистироле? Как золотой купол на собачьей будке.

— Проблема не в том, как это будет смотреться, Женя, — резко ответил Липатов. Он снова надел очки и ткнул тупым концом карандаша в схему корпуса. — Проблема в том, что физика не прощает идиотизма. Мне приказано закрепить это «намертво». На лицевую панель. Под углом в тридцать градусов.

Конструктор обвел взглядом лабораторию, ища понимания в глазах коллег.

— Вариант первый: сверлить. Четыре крепежных отверстия насквозь. Знаете, что произойдет? Мелкая латунная и пластиковая стружка неизбежно посыплется прямо на плату, которая стоит в миллиметрах от верхней крышки. Один невычищенный осколок металла замкнет выводы тактового генератора — и наша призовая машина стоимостью в тысячи рублей превратится в кусок мертвого горелого текстолита. Плюс стальные винты. При такой чудовищной массе шильдика малейшая вибрация от клавиатуры расшатает крепление. Винты промнут пластик и продавят токоведущие дорожки.

Морозов молча потер переносицу.

Он слишком хорошо понимал Липатова. В своем времени Алексей решал проблемы интеграции куда более сложных узлов — если деталь не вписывалась в топологию дрона, ее просто пересчитывали в САПР и печатали на 3D-принтере за полчаса. Здесь же они имели дело с мертвым, негибким монолитом государственного заказа. Партия выдала артефакт. Он обязан быть внедрен. Любые технические возражения сочтут слабостью или, что хуже, саботажем.

— А если посадить на клей? — негромко спросила Люба Ветрова. Она стояла у окна, держа двумя руками кружку чая. — Без сверления. Распределить нагрузку по всей площади поверхности.

Липатов посмотрел на нее с тоскливым, почти отеческим снисхождением.

— Любочка. Химия. Жестокая советская химия. Эпоксидная смола ЭД-20 даст кристаллический, жесткий шов. Наш корпус греется под нагрузкой как утюг. Он нагревается и деформируется на доли миллиметра. Латунь имеет совершенно другой коэффициент теплового расширения. При первом же часовом прогоне машины эпоксидка просто треснет от перепада температур. И эти восемьсот граммов патриотизма рухнут прямо на клавиатуру, выломав к чертям герконы.

— Обычный БФ-2? — не сдавалась девушка.

— Растворитель в его составе прожжет наш дешевый полистирол до дыр, — отрезал конструктор. — Мы получим уродливую химическую язву на лицевой панели. У нас нет в фондах термостойкого, эластичного компаунда. Его вообще в природе ширпотребного снабжения не существует. Это тупик, Леша. Мы не можем выполнить директиву, не убив машину.

Алексей промолчал. Это и был тот самый идеологический налог. Ты можешь спроектировать гениальную архитектуру, можешь решить проблему коллизий на системной шине, заставить старую логику работать на пределе частот. Но в конце концов система придет к тебе с куском эмалированной латуни и заставит прибить его гвоздями к твоему творению.

Они стояли вокруг стола, гипнотизируя шильдик взглядами. В этот момент тяжелая, обитая дерматином дверь лаборатории распахнулась.

Без стука. Без малейшего предупреждения.

Резкий сквозняк взметнул с края стола несколько листов кальки.

На пороге стоял товарищ Волков.

Куратор от обкома был одет в идеально сидящий серый костюм, на лацкане которого тускло поблескивал тяжелый номенклатурный значок.