Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

— Вы тонко чувствуете политический момент, Алексей Николаевич. Институт не зря выделил вам эти площади.

Волков убрал руку и поправил воротник плаща. Секундная слабость исчезла, перед Алексеем снова стоял абсолютно собранный функционер.

— Проследите, чтобы крепление было монолитным, — чеканя слова, приказал Волков. — На века. Ни малейшего люфта. Это лицо проекта. Если хотя бы один знак отвалится при транспортировке или в момент вручения победителю — последствия будут катастрофическими. Для всех здесь присутствующих.

— Сделаем монолитно, товарищ Волков. Гарантирую.

Куратор коротко кивнул. Он еще раз обвел взглядом лабораторию. Его глаза равнодушно скользнули по темному, мертвому экрану за спиной сжавшегося Громова. Ничего подозрительного. Просто выключенный прибор.

— Продолжайте работу, товарищи.

Он развернулся на каблуках и ровным шагом направился к выходу. Тяжелая дверь мягко, с шипением доводчика, закрылась за его спиной. Шаги стихли в глубине коридора.

В лаборатории КБ-3 повисла густая, звенящая тишина.

Первым сломался Громов. Он шумно, со свистом выдохнул весь воздух из легких, уронил голову на сложенные руки и издал сдавленный, почти истеричный смешок.

— Господи, Леша… — просипел программист в столешницу. — Я думал, я прямо сейчас здесь инфаркт получу. У меня там `FILE NOT FOUND` на пол-экрана мигало. Если бы он спросил, почему гордость советской науки ругается по-английски… Мы бы уже сегодня ехали тайгу осваивать.

Морозов медленно опустил затекшие руки. Пластиковый корпус, который он сжимал, опасно хрустнул и деформировался под пальцами. Алексей аккуратно положил его на стол Липатова.

Тяжелая эмалированная болванка с металлическим лязгом съехала по полистиролу и ударилась о дерево.

Алексей смотрел на этот кусок красного металла, и внутри него вдруг всё встало на свои места. Глухое раздражение испарилось. Его заменило холодное, циничное восхищение самой механикой абсурда.

Это был совершенный Троянский конь.

Система сама принесла им идеальную защиту. Чиновникам, проверяющим из министерства, людям в серых костюмах — им всем было глубоко плевать на тактовую частоту, арбитраж шины или элегантность машинного кода. Они не отличали регистр от резистора. Они панически боялись того, чего не могли понять.

Но они прекрасно понимали эмаль. Они понимали килограммы веса. Они понимали знакомые барельефы.

Если приколотить эту нелепую, тяжеленную броню к их проекту, система успокоится. Она будет смотреть на блестящий фантик, писать восторженные отчеты о внедрении партийных директив и чувствовать себя хозяйкой положения. А в густой тени этой показухи, за непроницаемым фасадом уродливого дизайна, они смогут делать реальные вещи. Создавать архитектуру. Адаптировать ОС. Раскачивать индустрию.

Алексей почувствовал внезапное облегчение. До этого дня он воспринимал партийный диктат как глухую бетонную стену, о которую они раз за разом разбивали лбы. Он злился на абсурдные требования, на необходимость оправдываться за каждый транзистор, на паранойю секретных отделов. Но сейчас, глядя на этот нелепый латунный щит, он понял главную слабость Левиафана. Левиафан был слеп к сути, но одержим формой.

Ему больше не нужно было бороться с системой в открытую, доказывая преимущество микропроцессоров над старой логикой. Это путь мучеников, а Морозов не собирался становиться мучеником советской кибернетики. Он станет ее архитектором. Если для того, чтобы внедрить передовую архитектуру и спасти отрасль от стагнации, нужно обернуть машину в кумач и прибить к ней килограмм эмалированного пафоса — он сделает это не моргнув глазом. Он будет кормить их правильными лозунгами, будет давать им те символы, которые они хотят видеть, превращая саму бюрократию в непробиваемый панцирь для своих разработок.

Тот самый человек в сером, который мог одним коротким докладом надолго остановить их работу, только что собственноручно выдал им индульгенцию. Волков увидел не машину, которая работает на западном коде, он увидел идеологически правильный монумент. Эта блестящая латунь стала их временным прикрытием. Морозов мысленно усмехнулся: они будут строить будущее под прикрытием самых консервативных символов прошлого, и кураторы заметят подвох только тогда, когда спорить станет сложнее, чем оформлять результат.

— Выдыхаем, — ровным, спокойным голосом сказал Морозов. Он обернулся к Липатову. — Сережа. Ты понял, что сейчас произошло? Нам жизненно необходимо повесить эти щиты на машины. Это наша охранная грамота.

Конструктор стоял мертвенно-бледный. Он судорожно сжимал в кулаке штангенциркуль, словно собирался им обороняться. Сергей медленно, трясущимися пальцами поправил очки на переносице.

— Леша. Ты, конечно, фокусник. Герой арены, — голос Липатова срывался, адреналин требовал выхода. — Ты только что спас нас от расстрельной статьи. Спасибо.

Липатов бросил штангенциркуль на стол. Металл звякнул о латунь.

— Но Волков ушел. А физика, черт ее дери, осталась! — почти крикнул конструктор, тыкая пальцем в шильдик. — Я все еще понятия не имею, как прилепить это к полистиролу! Сверлить нельзя — убьем плату. БФ-2 расплавит крышку. Эпоксидка лопнет через час работы!

Липатов устало оперся обеими руками о край стола, опустив голову.

— Ты обещал ему крепление «на века». А у нас нет ни одного компаунда, который выдержит эту тепловую деформацию. Ни одного.

Морозов перевел взгляд с отчаявшегося конструктора на тяжелую красную звезду, поблескивающую в свете лампы. Эйфория от спасения улетучивалась, оставляя сухой остаток инженерной реальности.

Иллюзия сработала безупречно. Теперь им предстояло заставить эту иллюзию держаться вопреки законам сопротивления материалов.

Глава 26

Компаунд

Вжик. Хррусть.

Тонкий, выматывающий душу звук металлического надфиля вгрызался в барабанные перепонки. Он заполнял лабораторию КБ-3, перекрывая привычный гул трансформаторов и шелест бумаги.

Вжик. Мелкая, отливающая золотом латунная пыль медленно оседала на зеленом сукне стола.

Липатов сидел сгорбившись, плотно сжав губы. Пальцы, привыкшие держать тонкий цанговый карандаш и выводить идеальные радиусы на ватмане, до побеления костяшек вцепились в кусок грубой инструментальной стали. Перед конструктором лежал тот самый идеологический монолит — эмалированный щит. Края тяжелой бляхи оказались отштампованы настолько отвратительно, что при первой же попытке приложить её к гладкому полистиролу корпуса она оставила на пластике глубокую, уродливую царапину.

Теперь Липатов вручную, миллиметр за миллиметром, снимал фаску.

— Сергей Дмитриевич, ты мне сейчас всю логику на шине собьешь своими децибелами, — донеслось из противоположного угла комнаты.

Там, за баррикадой из распечаток и спутанных проводов, кипела совершенно иная жизнь. Пространство лаборатории словно раскололось на две непересекающиеся эпохи.

У дальнего стола Евгений Громов жестко бил по клавишам. Олег Тимофеев вглядывался в круглый зеленоватый экран осциллографа, подкручивая ручки синхронизации. Они отлавливали сбои. Ловили те самые неуловимые микросекунды, когда процессор обращался к памяти, а контроллер прямого доступа пытался нагло перехватить управление шиной.

Олег чуть сдвинул щуп на макетной плате. На экране осциллографа дернулась и замерла прямоугольная гребенка импульсов.

— Видишь? — Тимофеев ткнул пальцем в стекло. — Фронт сигнала HOLD завален. Твоя программа слишком быстро бросает запрос. Железо не