Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

стеклянный пузырек с катализатором. Вылил желтую жидкость в белую вязкую массу внутри жестянки. Взял деревянную лопатку и начал методично, с профессиональной точностью вымешивать компаунд. Масса сопротивлялась, тянулась густыми нитями, но постепенно становилась однородной.

— Сергей Дмитриевич, наноси точечно. По периметру и в центр тяжести, — скомандовал Морозов.

Липатов кивнул. Он подцепил порцию густого герметика и аккуратно распределил по обратной стороне латунного щита. Затем взял пластиковую крышку от призовой «Сферы-80М».

Прицелился.

Его руки не дрожали. Он выверил угол и с силой прижал тяжелую латунь к тонкому полистиролу.

Раздался глухой, сосущий звук — компаунд выдавил лишний воздух и прихватил обе поверхности. Липатов подержал конструкцию несколько секунд, затем кивнул Олегу, и тот подал заранее приготовленную струбцину с мягкими прокладками.

Щит сидел идеально ровно. Зазор отсутствовал полностью. Никакого люфта, никаких винтов, пробивающих плату. До окончательной полимеризации его еще надо было держать под прижимом, но химия уже сделала главное: тяжелая эмаль больше не сползала по гладкому пластику.

Под подушечками пальцев конструктора пластик и металл слились в единое целое. Липатов физически ощутил, как тягучая масса внутри шва перестает быть просто жидкостью, намертво сцепляя молекулярные решетки совершенно чужеродных материалов. Запах растворителей, еще десять минут назад казавшийся невыносимым, сейчас воспринимался как суровый аромат производственной победы. В этом ядовитом амбре растворялись его прежние идеалистические убеждения о том, что мир можно подчинить исключительно чистым математическим расчетам и безупречно оформленным спецификациям.

Он вспомнил, с какой дотошностью еще недавно высчитывал усилие нажатия для каждой клавиши их новой клавиатуры, добиваясь идеальной эргономики. Он боролся за каждый миллиграмм золота и родия в дефицитных герконах КЭМ-1, буквально выдирая их со списанных плат ЕС ЭВМ, чтобы пальцы школьников и программистов порхали по символам без малейшего дребезга. А теперь те же самые руки, привыкшие к тончайшим допускам, прижимали к тонкому полистиролу тяжеловесный кусок латуни, превращая изящный вычислительный прибор в неподъемный монумент партийной показухе.

И самым пугающим для Сергея Дмитриевича было то, что он испытывал от этого акта вандализма странное, темное удовлетворение. Схема сработала. Не по ГОСТу, не по утвержденному чертежу, а по неписаным законам выживания в этой парадоксальной реальности. Фондовый военный компаунд, добытый путем опасного бартера, оказался тем самым недостающим звеном, которое должно было защитить хрупкое цифровое ядро от грубого административного вмешательства. Металл больше не скользил, фаска не царапала корпус, и ни один партийный функционер теперь не сможет оторвать эту эмаль без куска пластика.

Алексей подошел ближе и нажал пальцем на край латуни. Монолит.

— Через сутки он полимеризуется окончательно, — тихо сказал Липатов, вытирая испачканные белым герметиком пальцы ветошью. — Выдержит температуру до двухсот пятидесяти градусов. Не растрескается от вибрации. На века. Как и просил товарищ Волков.

Конструктор посмотрел на свои перепачканные белым герметиком пальцы. На его лице появилась слабая, кривая усмешка. Правильный, педантичный человек ГОСТов наконец-то осознал механику этого странного мира.

— Знаешь, Леша. Я всю жизнь верил в нормативы. Верил, что если чертеж правильный, то деталь соберется. А сегодня я снова понял, что в нашей стране идеальные правила работают только в том случае, если их щедро промазать ворованным клеем, выменянным на бутылку спирта.

С соседнего стола донесся смешок.

Громов, откинувшись на спинку стула, наблюдал за этой сценой. На его экране мигал отладочный код прямого доступа к памяти, готовый перевернуть всю архитектуру отечественных систем. А в двух метрах от него люди приклеивали кусок эмалированной меди к пластиковой коробке.

— Ирония судьбы, товарищи, — произнес программист своим фирменным, язвительным тоном. — Я читал… Американцы свои первые компьютеры собирают в гаражах из подручного мусора. А мы с вами сидим в государственном институте, пишем сложнейшие микрокоды, но вынуждены спускаться в подвалы ПВО и воровать сверхсекретный герметик, просто чтобы прилепить к нашей машине кусок патриотического железа.

Морозов взял в руки вторую пластиковую крышку и положил ее перед Липатовым.

— Американцы делают бизнес в гаражах, Женя, потому что у них нет Госплана, — сухо ответил Алексей. — А у нас есть. И этот герб — наша броня. Троянский конь готов. Давай, Сережа. У нас еще четыре машины. Компаунд стынет.

Липатов вздохнул, подцепил новую порцию едко пахнущей белой массы и принялся за работу. В этот момент он уже не думал о нормативах. Он собирал оболочку, внутри которой пульсировало чистое, идеальное логическое ядро, созданное его командой. И если для выживания этого ядра требовалось стать соучастником небольшого заводского преступления — он был готов мазать этот чертов клей до тех пор, пока банка не опустеет.

Глава 27

Председатель

Ольга Липатова чуть склонила голову, аккуратно опуская иглу звукоснимателя на виниловую пластинку. В комнате пахло свежезаваренным индийским чаем. Проигрыватель «Аккорд» Морозов купил почти сразу же после новоселья, чтобы заполнить звенящую пустоту новой бетонной однушки, но слушать его самому было совершенно некогда. Зато для жены Липатова, преподавательницы музыки, эта стопка пыльных пластинок стала главным поводом приходить в гости. Из динамика с легким шуршанием потекли меланхоличные ноты Шопена.

Морозов сидел в глубоком кресле, вытянув ноги, и молча смотрел на свою гостиную.

Торшер отбрасывал на ковер неровное желтое пятно. На столе, отодвинув в сторону хрустальную вазу с песочным печеньем, возвышалась аккуратная стопка свежих номеров «Науки и жизни». Никакого запаха канифоли. Никакой едкой кислоты, машинного масла или удушливого аромата военного герметика, преследовавшего Алексея всю последнюю неделю. Только дом. Настоящий, обжитой дом, право на который ему когда-то выбил Седых, и который Анна методично, шаг за шагом, превратила из холостяцкой берлоги в место, куда хотелось возвращаться.

— И вот стоим мы в кладовой, — голос Липатова прорвался сквозь меланхоличного Шопена. Конструктор сидел на диване, расстегнув верхнюю пуговицу своей вечно идеальной рубашки, и держал в руке стакан с чаем. — Ждем, пока нам выдадут эту банку. Обстановка там такая, что глаза слезятся. А напротив нас — тетя Маша.

Евгений Громов, сидевший прямо на подлокотнике дивана, фыркнул, чуть не подавившись печеньем. Люба Ветрова прижала ладонь ко рту, сдерживая смех.

— Я, честное слово, мысленно уже сухари сушил, — Липатов покачал головой, и на его лице расплылась широкая хулиганская улыбка. — Думаю, все. Расхищение социалистической собственности группой лиц по предварительному сговору. А Алексей Николаевич ей кивает так спокойно, будто мы не секретный компаунд со склада ПВО берем, а кефир в буфете покупаем. И ставит спирт на стол со словами: «Нам нужна ваша профессиональная консультация».

Комната взорвалась хохотом. Громов хлопал себя по колену. Липатов, человек, который до знакомства с Морозовым упал бы в обморок от одной мысли