Крымский перелом - Эдуард Тен

Тишина повисла между ними густая, тягучая. Семён сидел, не двигаясь, сжимая пальцы в кулак так, что побелели костяшки. Из-за закрытых век проступила влага. Он не смог сдержать скупых слёз, которые скатились по щеке.

Каждое слово брата отдавалось в груди острой, ноющей болью. Отец ушёл, когда их не было рядом. Ушёл, прощая, отпуская, понимая — и от этого становилось ещё горше. Они — служивые, они знали цену долгу, но сейчас, в этом предбаннике, перед лицом простой человеческой утраты, все ордена и звания казались пустым звоном. Они не простились. Не сказали главного. И вина — сухая, холодная, непоправимая — легла на плечи каждого из них.

— Надо на могилу сходить, — выдохнул хрипло Семён, голос сорался.

— Сходим, — Андрей положил тяжёлую ладонь на плечо брата и сжал его, будто ища опору и в то же время давая её. — Обязательно сходим. Вместе.

Он резко поднялся, словно стряхивая с себя тяжесть.

— Пойдём в дом. Мать заждалась. Да и Алтынай, поди, бешбармак уже на стол собрала.

Семён кивнул и поднялся вслед. Они вышли из бани в морозную ночь, и холод обжёг разгорячённые лица. Никто из них не проронил ни слова — но оба знали: утром они пойдут на кладбище. И там, у отцовского креста, их вина, наконец, будет высказана вслух.

25 февраля 1854 года. Петербург. Малый приёмный зал Зимнего дворца.

В зале — государь, цесаревич Александр, министр Горчаков и я, стоящий справа за императорским креслом. Напротив нас, вскинув подбородок, замер новоиспечённый австрийский посол граф Эстергази со своим помощником. Три дня назад он передал через Горчакова ноту Венского кабинета. Тогда она показалась мне дерзкой; теперь же, глядя на графа, я понимаю — это был лишь аванс.

Два дня до события.

Приглашение во дворец было для меня неожиданным. Когда я вошёл в кабинет, император метал громы и молнии. Николай Павлович был вне себя. Александр молча стоял у окна, и даже со спины было видно, как он напряжён.

— Прочтите, князь, — бросил государь, указывая на папку. — И растолкуйте мне, что сие означает.

Я взял бумаги. Первая страница — ультиматум Франца Иосифа. Пять пунктов. Суть одна: немедленно очистить Дунайские княжества, прекратить огонь, вывести войска. И пара придирок к молдавским границам — так, мелочь. А в конце — не скрытая даже за дипломатическими оборотами угроза войной.

Что ж, вот она, плата за Синоп, за наши победы на Кавказе, за то, что мы поставили Порту в раскорячку. Всё шло блестяще — Валахия, Молдавия, Чёрное море. Николай почти праздновал триумф, но Европа решила иначе.

Первой, как и следовало ожидать от её подлой натуры, выступила Австрия.

— Что именно я должен вам разъяснить, ваше величество? — произнёс я с ледяным спокойствием, глядя императору прямо в глаза без единого намёка на испуг или раболепие. — Документ не терпит двояких толкований.

Николай Павлович замер, опершись костяшками пальцев о крышку стола.

— Как посмел этот Франц Иосиф… — голос государя дрожал от сдерживаемой ярости.

— Вы обращаетесь ко мне, ваше величество? — перебил я его вопросом, хотя это было дерзостью.

Предвидя вспышку и чувствуя, что император готов излить всё на меня, я продолжил:

— Осмелюсь напомнить: год назад я предупреждал вас, что вход в Дунайские княжества есть посягательство на жизненные интересы Вены. Тогда же я доносил, что Австрия сосредоточивает у наших границ сто тридцать тысяч штыков. С нашими подкреплениями мы едва достигли той же численности. Вы изволили оставить мои слова без внимания.

Николай Павлович молчал. Молчал так долго, что звон маятника напольных часов стал казаться мне биением собственного сердца.

— По-вашему, князь, этот Франц Иосиф в самом деле отважится на войну? — голос императора звучал глухо.

— Не берусь судить, ваше величество, — ответил я предельно нейтрально. — Слишком высоки ставки.

— Я спрашиваю вас прямо: выполнять его ультиматум? — Николай не отступал, вбивая вопрос, словно клин.

Собрав остатки самообладания, я произнёс с нарочитой почтительностью:

— Государь, лишь вам дано принимать подобные решения. Это ваша священная прерогатива как венценосца и самодержца. Я не смею даже мысленно посягать на неё.

Я опустил глаза — единственное, что могло меня спасти. Взгляд выдал бы моё истинное отношение к происходящему.

Император устало опустился в кресло.

— Можете быть свободным, князь.

Теперь я стоял и с трепетом ожидал решения Николая. Граф Эстергази ещё раз коротко озвучил требования Франца Иосифа.

Николай Павлович выслушал посла до конца, не перебивая. Тяжело опершись на подлокотник кресла. Он обвёл взглядом присутствующих и остановил его на графе Эстергази.

— Граф, — начал император, и голос его звучал сухо и холодно, — я внимал вашим словам с тем терпением, которого требует ваш сан посла. Но теперь извольте выслушать меня и передать своему государю мои слова без единого изменения.

Император сделал паузу, выпрямившись.

— Ваш император требует от меня вывести войска из Дунайских княжеств. Он угрожает мне войной, если я откажусь. Скажите мне, граф, — голос Николая чуть повысился, — где была Австрия, когда мятежники рвали на части её корону? Где была её гордость, когда Вена дрожала перед победителем? Мои солдаты спасли тогда империю Габсбургов. Моя воля стояла между Францем Иосифом и пропастью.

Он замолчал, и в наступившей тишине слышно было лишь дыхание присутствующих.

— И вот теперь, Россия встала на защиту христиан от османского ига, Вена поворачивается к нам спиной. Ваш император не протягивает мне руку помощи — он протягивает ультиматум. Он требует, чтобы я отступил перед врагом, которого мы уже почти одолели. Не для того, чтобы спасти христиан, а чтобы спасти турок. Такова цена, как я теперь вижу, той помощи, которую я когда-то оказал Австрии.

Император резко подался вперёд, выпрямив плечи, и голос его зазвенел металлом.

— Передайте императору Францу Иосифу: я не выполню его требования. Мои войска останутся в Дунайских княжествах. Мы не прекратим военных действий против Порты. Я не поддамся на угрозы, граф, ибо привык отвечать за свои решения перед Богом и Россией, а не перед кабинетом в Вене.

Николай Павлович слегка прищурился, глядя на посла в упор.

— Что же до войны с Австрией — я не ищу её. Но если