Картина смерти - Татьяна Юрьевна Ван

– Ну, ты всегда хорошо выглядишь, – улыбнулся Арсений, приобняв Женю за плечи. – Давай картину сюда, я понесу. У тебя, наверное, уже руки отваливаются.

Он взял холст, стараясь не глядеть на само полотно.

– Спасибо. И да, рада тебя видеть.

– Взаимно.

Пока они шли, Женя рассказывала об истории Кристины и рассматривала район, в котором жил ее друг. Станция метро «Приморская» находилась рядом с высокими и бесконечно длинными советскими домами, которые стояли на монументальных сваях. Они были известны как «дома на курьих ножках». Протекала здесь и небольшая река… И мост через нее имелся.

Заметив, что Женя с любопытством озирается по сторонам, Арсений спросил:

– Напоминает СССР?

– Есть немного. Будто попала в восьмидесятые. Если сделаю химическую завивку и надену платье в цветочек, отлично впишусь в общий антураж.

– Согласен. Дух прошлого идет за нами по пятам.

Когда Арсений и Женя оказались в квартире, Федя еще не вернулся с работы.

– Сейчас только девять, до его прихода мы успеем все обсудить, – сказал Арсений, разуваясь.

– Отлично, я уйду где-то через час. Не хочу ночью по улицам шарахаться.

– Ванная там, для рук – синее полотенце, потом иди на кухню, а я переоденусь. – Арсений кивнул на свой утонченный пиджак, состроив гримасу. Картину он уже убрал в свою комнату. – Ненавижу деловой стиль. Знала бы ты, сколько раз я умолял Роберта разрешить мне носить что-то менее строгое. Но нет, статус обязывает. Хотя, думаю, я неплохо бы смотрелся и в черных джинсах, и в легкой рубашке с закатанными рукавами.

– Возможно, – ответила Женя, глядя на улыбающегося друга, – но тебе очень идет этот костюм.

– Несправедливо, когда в душе ты хипстер, а снаружи должен быть деловым мужчиной, – прыснул Арс, скрываясь в комнате.

Женя прищурилась, стараясь не засмеяться. Она давно не видела друга в таком хорошем настроении. И это при том что несколько минут назад он с серьезным выражением лица слушал ее рассказ о Кристине. Разговор о сестре Женя решила отложить до «кухонных посиделок».

Зайдя в ванную, Женя огляделась. Ей всегда было интересно узнать, как живут парни. Везде стояла кристальная чистота, около раковины находилось красное ведро для мытья полов, в нем – тряпки, чистящее средство. На бортике ванной – всевозможные гели, ополаскиватели, шампуни, кондиционеры и кремы.

На кухне тоже было относительно чисто: только вот на столе лежала пустая пачка из-под печенья и немытая кружка с изображением страуса, который спрятал голову в песок. Приглядевшись, Женя прочитала надпись: «Я дома, меня не беспокоить».

– Опять он насвинячил и не убрал за собой! – выпалил Арсений, зайдя на кухню. Он схватил кружку Феди и опустил ее в мойку. Следом избавился от пакета из-под печенья. – Извиняюсь за беспорядок.

– Да все нормально, ты чего.

– Он вечно ведет себя так, будто живет в свинарнике.

Женя улыбнулась, глядя на разозлившегося Арсения. Тот стоял, уперев руки в бока, и разглядывал кухню. Его забранные в хвост волосы слегка растрепались, а домашняя футболка с изображением неизвестной Жене картины была немного помята. Заметив, что она изучает его домашний наряд, Арс улыбнулся и сказал:

– Эдвард Мунк, «Лунный свет», тысяча восемьсот девяносто пятый год. Одна из моих любимых работ. Футболку делал на заказ.

– Ты все так же обожаешь Мунка?

– Если не сильнее. Когда был подростком, многого не понимал. Любил его картины интуитивно. Сейчас все иначе. Будто чувствую с ним родственную связь, – с грустью улыбнулся Арсений. – Мунк жил очень давно, но вот гляжу я на его работы, и мне кажется, что он все еще физически существует. Более того – находится рядом. – Арсений вздохнул и перевел тему: – Какой чай будешь? Есть травяной, черный с бергамотом, с лавандой, «барбарис», зеленый с лаймом или цитрусовый. Но они все в пакетиках. Я не завариваю. После работы нет на это сил.

– Травяной.

– Хороший выбор.

Поставив две чашки на стол, Арсений достал себе такой же пакетик чая.

– Что у вас случилось с Кирой? Как я понял, все хуже некуда?

– Да.

Арсений слабо кивнул, поджав губы. После Женя рассказала ему про вторую попытку сестры уничтожить картину Скарабея, об «Автокатастрофе» и о собственных страхах и домыслах по поводу этого всего.

– Насчет Скарабея, – выслушав Женю, вздохнул Арсений, – сразу после того, как ты ушла из галереи, я снова пытался найти про него дополнительную информацию, но ничего нового не нашел. Я понятия не имею, где искать его точную биографию. Такое ощущение, что никто из биографов им всерьез не интересовался, хотя личность, согласись, неординарная. Это не доказано, но его неофициально называют отцом дадаизма и сюрреализма. Ты только подумай – официальная версия, что эти направления появились после Первой мировой войны в качестве «успокоительного» для публики. Но Скарабей, то есть Калверт Телфорд, писал свои работы во время войны, он пытался творить, когда вокруг него умирали люди. И меня возмущает, что о нем знают только художники. И чаще всего именно сюрреалисты, потому что для них он что-то вроде иконы.

– Ты и на англоязычных сайтах искал?

– Конечно. В основном там. Русские о нем вообще, кажется, не знают. Даже статьи на русскоязычной «Википедии» нет. Да что там статьи – предложения не найдешь.

– А у тебя не осталось знакомых по университету? Может, кто-то из преподавателей что-то знает.

– Спросить можно, – почему-то нехотя произнес Арсений. – Но у меня нехорошее предчувствие. Такое ощущение, что мы не должны искать то, что много лет назад спрятали. Я про создание «Глаз». Мне кажется, это очень темная история.

– Все-таки веришь в мистику? – спросила Женя, хотя не понимала, во что верит сама. Она не могла забыть о кровоточащих царапинах. Что это, если не то самое иррациональное явление, которое должно все упорядочить?

– Даже не в мистику, а в энергию людей. Каждый творческий человек наделяет свои работы тем, что чувствует сам. Картины, музыка, книги, статуи, даже здания! Это не просто вещи. Это энергия их создателей. Только представь, прежде чем написать картину, художник вынашивает ее образ в голове, потом корпит над холстом, вкладывая в каждый мазок любовь, надежду, веру и вообще все мыслимые и немыслимые чувства. Когда писатель пишет книгу, он создает ее не только сидя перед ноутбуком, он живет с ней сутками напролет. Он думает о героях, когда просыпается, умывается, завтракает, когда смотрит в окно, когда принимает душ, гуляет, общается с друзьями. И когда засыпает. Произведения искусства – это мысли, плоть и кровь создателя. И ты думаешь, это исчезает по прошествии времени? Нет. И то, что «Глаза» разделяет знак бессмертия, – Арсений указал пальцем в сторону комнаты, в которой на кровати лежала картина, – это только усугубляет ситуацию. Мне даже страшно подумать, какой энергией наделена работа Скарабея.

– Предлагаешь ничего не выяснять и оставить все как есть?

– Не знаю. – Арсений облокотился на стол и запустил