Не та героиня этой дорамы - Дада Смехова

Внутреннее веселье от всей этой ситуации, похоже, отключило у меня все фильтры — губы сами начали растягиваться в улыбку.

Шенли ожил и попробовал отстраниться.

Эй, ты куда?

Я, все ещё улыбаясь, поймала его лицо ладонями и выдохнула:

— Хотите, покажу, как ещеможноцеловаться?

Боже, что бы я сейчас отдала, чтобы увидеть его лицо. Но даже по тому, как он дёрнулся у меня в руках, уже было понятно — попала.

— Откуда ты знаешь, какнужно целоваться? — медленно спросил принц, перестав пытаться отодвинуться. Видно, мозг понемногу перезагружался.

Ой, ты наш ревнивец. Но, если честно, вопрос логичный — где бы яздесьэтому научилась?

— Я в книге читала, — самым невинным голосом промурлыкала я.

— Ты же не умеешь читать, — спокойно напомнил он.

Блин. Подловил.

— Там картинки были, — быстро выкрутилась я. И, пока он не начал устраивать допрос с пристрастием, тихо прошептала:

— Показать… как там было нарисовано?

Я поднялась на цыпочки, притягивая его голову к себе.

Он поддался — и это было так легко, что стало даже немного страшно.

Я медленно прижалась к его губам — осторожно, пробно. Они были тёплые, мягкие и сухие. Я замерла, буквально считая про себя: раз… два… три… — проверяя, что он будет делать.

Он тоже застыл и, кажется, просто перестал дышать. Подозреваю, с широко открытыми глазами, как олень в свете фар. Я чуть отстранилась, давая ему возможность… не знаю, определиться с религией, что ли.

— Я сделал так же, — тут же торжественно отчитался он, тоном «великий эксперт по поцелуям».

Ага. Молодец. Медаль выдать?

Не злится, не вырывается — отлично, продолжаем урок.

Я притянула его уже увереннее, покрепче обхватив за лицо, и снова коснулась его губ, но на этот раз захватила его нижнюю губу своими, мягко, медленно, почти лениво.

Он явно собирался что-то сказать в стиле «я всё сделал правильно», но видно подавился словами и просто судорожно втянул воздух. Я почувствовала, как напряглись его пальцы — он держал меня за плечи, словно не понимал, что делать: то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. В итоге выбрал третий вариант — просто сжал так, что стало слегка больно.

— Ш-ш-ш… — прошептала я ему прямо в губы. — Расслабься. Я не сделаю больно.

Зачем я это добавила — не знаю. Видимо, во мне проснулся внутренний инструктор по «поцелуям для чайников».

Внутри меня уже просто разрывало от смеха. Кажется, мне попалсяцеломудренныйпринц.

Это вообще законно? Где гаремы, где натренированные наложницы, где легендарный опыт, о котором пишут в романах?

Но, если честно, от этого становилось только интереснее.

Особенно учитывая, что нас сейчас наверняка ищут, меня официально готовят в невесты неизвестно кому, а я вместо того, чтобы бежать, стою под забором в темноте и учу четвёртого принца целоваться.

Он чуть ослабил хватку на моих плечах — значит, слышит, в себя не ушёл и, главное, не против. Не отклонился, не отстранился, только губы сжал сильнее.

Боже, только бы сейчас не включился его внутренний брезгливый аристократ.

Надо действовать, пока он не сбежал полоскать рот благовонной водой.

Он всё так же держал меня на расстоянии, как будто боялся: вот сейчас отпустит — и я немедленно накинусь и покусаю его.

О… а идея-то неплохая.

Я чуть придвинулась ближе и очень осторожно прикусила его нижнюю губу. Самую малость. Проверяя.

Он снова дёрнулся, но уже не так резко — видно, успел взять себя в руки и не швырнуть меня куда-нибудь в кусты. Только опять этот судорожный вдох, как будто кислород во всём мире внезапно закончился.

Я тут же отпустила его губу, мягко коснулась их лёгким коротким поцелуем — почти невинным — и отстранилась.

Всё. На сегодня с него хватит.

А то ещё правда схватит свой первый в жизни сердечный приступот поцелуя

Но, судя по всему, урок ему понравился.

Пальцы на моих плечах чуть сжались, и он уже начал тянуть меня обратно к себе, явно собираясь продолжить.

Внутренне я потёрла ручки.

А ты не безнадёжен, четвёртый. Прямо прогресс на глазах.

Но, к сожалению, у нас были дела поважнее, чем просвещение местной аристократии в вопросах поцелуев.

— Ваше высочество, нам нужно уходить отсюда, — напомнила я, мягко положив ладонь ему на грудь, останавливая наше сближение.

Он снова завис в молчании.

Потом аккуратно начал отодвигать меня назад, всё ещё не отпуская, сделал широкий шаг и только тогда разжал руки.

Я уже подхватила подол, готовясь полусогнувшись рвануть дальше, как заправский ниндзя в юбке, как вдруг:

— Что это за книга? — тихо спросил он.

Ась? Сейчас?

— Что? — не поверив, переспросила. Нам, на секундочку, бежать нужно, а не обсуждать литературу.

— Книга. С картинками… где всё… о… — он запнулся, но мне и так стало ясно, о чём именно речь.

Откуда я взяла «книгу с картинками», по которой людей целоваться учат.

Интересно, а «Камасутру» в этом мире уже написали? Или это у них под строгим запретом и только по особому императорскому допуску?

Стоп.

А сколько ему вообще лет? Вдруг тут сейчас уголовка по местным меркам?

— Ваше высочество, а сколько вам лет? — спросила я вслух, и только после этого поняла, что мой рот опять решил поработать без согласования с мозгом.

Он замолчал.

Надолго.

Так, что я уже начала подозревать, что он там у себя в голове не просто думает, а составляет протокол моего допроса: «оскорбление высочества через вопрос о возрасте, покушение на невинность поцелуем, злой умысел через книжки с картинками».

Икактеперь этот вопрос назад затолкать?

Он продолжал молчать так выразительно, что хотелось самой себе выписать наказание.

— Простите, ваше высочество, эту невежественную слугу, — выдохнула я, пытаясь хоть как-то выкрутиться, пока он не решил бросить меня здесь под забором гнить.

— Невежественную? — с лёгкой усмешкой протянул он.

Только не подумай, что я издеваюсь, ладно?

Ты самый умный. Самый начитанный. Великий мастер. Легенда. Живая энциклопедия. И вообще, ходячая секс-машина…

Только давай потом будем обижаться, хорошо? Не сейчас, когда меня вот-вот объявят пропавшей невестой века.

— Я хотела спросить… — начала я, чувствуя, как сама себе ро́ю могилу, — чтобы понять, насколько я младше вас. Чтобы… ещё более уважительно к вам относиться.

Боже, Катя, заткнись, пожалуйста.

— Мне уже двадцать шесть лет, —