Не та героиня этой дорамы - Дада Смехова

— А почему нет? — не смутился он. — Поэтому, мне и нужна причина, чтобы видеть тебя чаще, — сказал он с таким видом, будто только что выдал гениальное стратегическое решение и сам собой гордится.

И что, он правда думает, что я в это поверю? Он сам-то хоть верит в то, что говорит? Думаешь, просто сказал «нравишься» — и всё, вопрос закрыт? А доказать?

— Я вам правда нравлюсь? — тихо спросила я, изображая смущение.

Вот почему его постоянно так тянет троллить? И главное — я его уже почти совсем не боюсь. Особенно сейчас, когда его высочество пытается сыграть роль героя-любовника.

— Да… а? — с какой-то вопросительной интонацией и лёгкой запинкой выдал Шенли, внимательно глядя на меня — такую скромную и прекрасную, ага.

Я скромненько потянулась к нему свободной рукой, провела по груди и поползла выше — к плечам. Он весь напрягся, по нему прям видно было, что очень хочет сделать шаг назад, но мужественно держится.

Он посмотрел вокруг. Я тоже.

В радиусе метров десяти — никого. Люди либо тусовались на более шумной части улицы, либо были заняты своими делами. Здесь было тихо, полумрак, кустики, переулочек — романтика, блин. Идеальное место для моего маленького эксперимента.

Я шагнула ещё ближе.

«Нравлюсь, говоришь? Ну сейчас и докажешь».

— Вы мне тоже очень нравитесь, — прошептала я и приподнялась на цыпочки.

У тебя сейчас есть шанс, дорогой принц: отступить, сбежать, уползти в тень своей целостности и непреклонной добродетели.

Он судорожно оглянулся по сторонам.

Ха. Ищешь, понимаешь ли, спасателей.

Надеешься, что внезапно появится кто-то, кто помешает тебе подтверждать свою «неземную любовь».

Ну-ну. Мечтай.

Он был высокий. Прямоченьвысокий. И это чудовищно мешало моим коварным планам.

И он это прекрасно понимал. Поэтому спокойно стоял, как оборонительная башня, и ждал, пока я перестану покушаться на его личное пространство.

Я могла дотянуться руками только до его плеч, а максимум, что могла поцеловать — это подбородок. И то при условии, что он проявит милосердие и чуть наклонится.

Победная улыбка уже растягивала его губы.

Рано радуешься, великан.

Он всё ещё держал меня за руку — аккуратно, двумя пальцами, как будто я могла его заразить бесстыдством при прямом контакте.

Я осторожно взяла его ладонь и переложила себе на талию.

Он проследил за моими действиями с таким видом, будто смотрел редкий эксперимент: «Интересно, что эта безумная собака сделает дальше?»

Рука осталась на моей талии — еле-еле касаясь, как будто через одежду грехи не засчитываются, а прямой контакт — это уже билет в ад без права обжалования.

Ну да, по его внутреннему моральному кодексу мы уже, кажется, нарушили всё, что можно: и приличия, и субординацию, и карму заодно.

В его картине мира он сейчас — демон разврата и бесчестия.

И главное — всё этопосреди улицы.

И вот на этом фоне у меня опять возникает главный вопрос:

что во мне такого ценного, что он идёт на такие жертвы?

Глава 38 Поцелуй, еще

Мои руки лежали у него на плечах, его ладонь — на моей талии. Настолько лёгко, что я её почти не чувствовала, будто он касался меня кончиком мысли, а не рукой. Но, что характерно, руку не убирал.

Я привстала на цыпочки и потянулась к его лицу — в прошлый раз ведь именно так он поддался и даже позволил себя поцеловать.

Теперь, в отличие от темного переулка, я видела его лицо очень чётко и отслеживала каждый миллиметр реакции.

Никакой реакции

Стоял с благородным безразличием.

Только глаза выдавали — чуть сузились и цепко следили за каждым моим движением. С интересом.

Я осторожно провела пальцами по его щеке. Он даже не дёрнулся.

Ну ладно, стойкий ты наш. Думаешь, тебя уже не вывести? Посмотрим.

— Я вам нравлюсь… по-настоящему? — мягко спросила, продолжая наш идиотский спектакль. — Или ваши слова — это тоже часть игры?

Я смотрела прямо ему в глаза, а он, наклонив голову, изучал меня почти пристально.

Я видела, как его взгляд скользит к моим губам, потом поднимается к глазам, будто он пытался там что-то вычитать, потом снова возвращается к губам — как глухой, которому приходится считывать текст по движению рта.

И это уже становилось опасным.

Когда на тебя так смотрят, легко забыть, где ты, кто ты и почему вообще решила, что всё это неправда.

Но мы ведь в романе, да?

Наверное, это просто аура главного героя так давит: правильный, идеальный, весь из себя добродетельный.

Вот и тянет взять и чуть-чуть его… подпортить.

Я тяну его ближе, всё внимание уже на его губах.

Он поддаётся и склоняется ко мне, как в лёгком трансе.

Я касаюсь его губ — он на мгновение замирает, приоткрывает рот и позволяет себя поцеловать. Снова сам ничего не делает, просто стоит и, кажется, даже не дышит. Приходится целовать его самой.

Я наклоняю его ниже, к себе — ему, наверное, неудобно так сгибаться, но он даже вида не подаёт. Такой послушный, мягкий, податливый, будто боится спугнуть меня лишним движением. От этого у меня только прибавляется смелости.

Я чуть отстраняюсь — и чувствую, как он тянется за мной, словно магнитом. Осознаёт, что я отступаю, и смотрит так, будто спрашивает: «Почему остановилась?»

Я встречаю его взгляд, вижу в нём желание продолжить, но он словно боится произнести его вслух. Улыбаюсь. Его глаза снова притягиваются к моим губам — и на этот раз он сам наклоняется, чтобы поцеловать.

Его руки тянутся к моему лицу, осторожно обнимают и поддерживают, придают правильный удобный наклон. Он повторяет моё движение — только ещё нежнее, аккуратнее, будто держит что-то хрупкое. Легко касается моих губ своими, так мягко, что я даже не помню, чтобы меня когда-либо целовали с такой осторожной, почти нереальной нежностью.

Кажется, это и правда его первый настоящий поцелуй.

Он медленно повторяет те же движения, что я ему показала — и, чёрт возьми, делает это так, что я превращаюсь в желе и внутренне сползаю где-то в район его сапог. Слишком сладко. Слишком мягко. Слишком… правильно.

Я невольно слишком громко вздыхаю, он чуть отстраняется и внимательно смотрит на меня. Его ладони всё так же держат моё лицо, я чувствую,