Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

Айгуля отодвинула цепочку, повернула ключ в замке и приоткрыла дверь. На пороге стоял Николай в тёмной куртке, джинсах и ботинках. Лицо небритое, щетина дня на три, под глазами залегли тёмные тени усталости. На щеке — полоска засохшей грязи, волосы растрёпаны. От него пахло бензином, дорожной пылью и потом. В руках он держал потёртую спортивную сумку, которую нёс так, будто она весила добрый пуд.

— Можно войти? — спросил он, и хотя голос звучал ровно, в нём проскальзывали нотки усталости. Айгуля молча отступила в сторону, пропуская его. Он вошёл, прикрыл за собой дверь и осторожно поставил сумку на пол. Она стукнула глухо и тяжело, будто внутри были кирпичи. Николай разогнул пальцы, потёр ладонь — на коже остались красные полосы от ручек.

— Тяжёлая, — сказал он, перехватив её взгляд. — хотя свое добро не тянет обычно.

Айгуля смотрела на сумку, потом на него. В горле пересохло.

— Что это? — спросила она, хотя уже догадывалась.

Николай снял куртку, повесил её на спинку стула и тяжело опустился на краешек кровати. Потёр лицо ладонями, провёл пальцами по волосам, откидывая их назад. Выглядел он так, будто не спал трое суток, а может и больше.

— Твоё наследство, — ответил он после паузы, поднимая на неё усталые, покрасневшие глаза. — Ехал неделю. Самолетом само собой такое не вывезти, да и поездом тоже, там вес ого какой, транспортная милиция осматривает. Так что пришлось на места машину брать и ехать через полстраны. Дороги у нас конечно… — он помотал головой: — хороша страна родная, но дураки и дороги…

Айгуля медленно присела на корточки рядом с сумкой, не решаясь прикоснуться к ней. Молния слегка разошлась под тяжестью содержимого, и в щели что-то тускло поблёскивало.

— Это… — она подняла глаза на Николая, — это от него?

— От Салимова, — кивнул он, доставая из кармана мятую пачку «Беломора». — Да. Твоего отца.

Он закурил, глубоко затянулся и выдохнул дым в сторону приоткрытого окна. Рука его слегка дрожала — от усталости или от чего-то ещё. Айгуля резко отшатнулась от сумки, будто от неё исходил жар. Встала, отступила на шаг, обхватила себя руками за плечи.

— Я не хочу, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я не хочу ничего от него. Я же говорила. На базе говорила. Он мне не отец. Мой отец — Салчаков. Который меня растил. Который…

— Знаю, — спокойно перебил Николай, стряхивая пепел в пустую пепельницу на тумбочке. — Ты это уже говорила. Я помню. И всё равно привёз.

Он затянулся снова, посмотрел на неё через дым.

— Потому что это твоё, Айгуля. Хочешь ты или нет — это твоё по праву. И ты имеешь право знать, что оно существует.

— Нет! — она качнула головой, голос стал громче. — Нет. Это… это кровавые деньги. Украденные. Он… он разворовывал государственные средства. Брал взятки. Людей в тюрьмы сажал ни за что. А я… я должна это взять? Пользоваться этим?

Николай молчал, глядя на неё усталыми, но твёрдыми глазами. Докурил сигарету, затушил окурок о подошву ботинка и убрал его в карман куртки.

— Знаешь, я не горазд речи говорить, как Витька, — сказал он устало: — я тебе привез, ты делай что хочешь. Хочешь в окно выкинь…. Хотя нет, не выкидывай. Ночь на дворе всех перебудишь, грохот… менты приедут. Если что — оно у меня пока полежит, а как решение примешь…

— У меня все есть, — голос Айгули стал выше: — Я работаю! Играю! Мне платят!

— Платят вам там копейки, — сказал Николай, и потер себе виски кончиками пальцев: — Ты живёшь в гостинице. Поссорилась с матерью. Ушла из дома. У тебя нет ничего, кроме спортивной формы, кроссовок и паспорта. Нет… — он обводит взглядом номер: — ты на хорошем счету у Комбината и Витька тебе конечно все организует, но от помощи не отказываются. Твой отец…

— Он не мой отец!

— Твой отец действительно много усилий приложил чтобы это все… скопить. — говорит Николай, глядя на сумку: — и тут только часть. Там бидон молочный на сорок литров был закопан, представляешь? Я его даже вытащить в одного не мог… — он качает головой: — тяжелый зараза. Золото — в цепочках, слитках, даже песок есть и самородки. Пачки денег… доллары в основном. Но есть и рубли. Так что все я сюда не принес, не смог бы. Остальное внизу, в машине пока. Я у себя спрячу, а ты потом, как место найдешь для хранения — так и заберешь. И знаешь что? Ты хоть наизнанку вывернись, а он все равно твой отец. Кровь — не водица, Айгуля. Как жить, как поступать — твое решение, но уж родителей не выбирают. — он усмехнулся: — если бы я мог выбрать… ай, ладно.

— Забери это пожалуйста. — говорит Айгуля: — я все равно не буду…

— Как скажешь.

— И… ну ты же старался, возьми себе. За труды и вообще…

— Себе я уже взял. — хмыкает Николай: — за труды. Знаешь что? Ты с плеча не руби, лучше с Витькой посоветуйся как приедет. Уж он найдет что с этим делать… и кстати, ты теперь богатая невеста будешь. С приданым.

— … с приданым? — она задумчиво смотрит на сумку.

Съемочная площадка

— Стоп! — голос Савельева прорезал воздух.

— Медика на площадку! — вторит ему ассистентка Людочка: — да отойдите вы, не толпитесь, ему воздуху нужно!

— Эээ… — сказала Валя Федосеева, стараясь казаться как можно более незаметной, что с ее габаритами было практически нереально: — извините?

— Извиняться не за что! — машет рукой режиссер: — милочка вы были… как это по-французски? Magnifique! Все замечательно! Отлично! Великолепно! Но нужен еще дубль.

— Олежка помирает кажись!

— … это потому что я…

— О, нет, Варенька, вы сыграли замечательно, но наши актеры,