Негоциант - Виктор Коллингвуд

Раненого унесли в тепло. Артельщики смотрели в землю: к озеру больше ни ногой, хоть двойную плату посули. Я их не винил: тут спецназ нужен, а не мужики с пешнями. Заготовка льда встала ко всем чертям, вместе со всеми моими дедлайнами. Да что лёд, люди боялись от домов отходить, замирал весь промысел.

И тут «общество» дружно повернулось ко мне. Кто-то из компанейских брякнул:

— Вот если б вы, граф, зверя убили — вы же у нас известный смельчак!

Ага. Смельчак — это который лезет в пасть, пока остальные рассказывают. А вот это уже разговор: мысль моя крутилась туда же, только заходила по-деловому.

— Убить можно, — сказал я, когда гомон стих. — Только я не благотворительное общество. Медведь сорвал мне заготовку льда и распугал грузчиков. Решу вашу проблему — а вы, Ваше превосходительство, отгружаете на «Эбигейл» не одну партию, а всё, что возьмём. Всё равно ж сгниют!

Резанов долго смотрел на меня. Затем — на штабеля мехов, мысленно, сквозь стену. И наконец — на притихшее «общество».

— Не будем складывать все яйца в одну корзину! — решился он. — Вот вернётся ваш Уоткинс, вторым рейсом остальное повезёт! А вы, граф, обещались решить проблему с медведем. Действуйте!

Тут же на бочке было написано распоряжение: отгрузить половину запаса, а прочее готовить к следующему приходу шхуны. Фоссе принял бумагу с лицом человека, у которого из рук уводят самое дорогое, но смолчал.

Ладно. Полмиллиона шкур против одного медведя — курс обмена, каких поискать! Осталась сущая ерунда: уговорить вторую сторону сделки.

* * *

Первым делом я устроил стрелявшим допрос — с пристрастием, но без обид. Ружья их осмотрел лично и даже присвистнул: тяжёлые промысловые стволы, против моего штуцера — чистая артиллерия! Тем страшнее выходило для публики: уж если такие пушки зверя не остановили — значит, он заговорённый, и точка.

Я держался мнения попроще — баллистического. Расспрос показал простую вещь: стреляли в сумерках, сквозь снег, издали и второпях; один заряд чиркнул вскользь, после другого нашли кровь; в голову или под лопатку не целил никто — не до того было. Итого: зверь не бессмертный. Медведь — раненый, учёный и оттого вдвое опасный. Тут не чудо — тут гранатомёт нужен! А за неимением оного придётся думать головой.

Погоню по следу я запретил первым же распоряжением: подранок в снегах умнее любого загонщика — обойдёт, заляжет, ударит сбоку. Вместо геройства — скучная оборона: посты у складов, у дороги к озеру и возле собак; отходы и рыбьи потроха возле жилья не бросать, харчи убрать под замок. Резанов предложил два десятка людей с ружьями, но я отказался: толпа зверю, что колокольчик, за версту слыхать! Нет, тут требовалась не облава, а приманка — такая, чтобы он сам пришёл и сам всё сделал.

Вечером у печи мы перебрали способы. Засада у приманки? Почует и уйдёт — этот уже стреляный, во всех смыслах. Яма? В мёрзлой земле её долбить до Пасхи. Самострел с верёвкой? Перебьёт к чертям половину собак, а то и какого-нибудь любопытного человечка. Отрава? Быстрого яда нет, а от медленного он сдохнет где в торосах — ищи его потом. Короче, весь охотничий арсенал по очереди улетал в корзину.

И тут в памяти всплыла книжка из детства — про север и зверобоев. Эскимосская ловушка: полоску китового уса распаривают, сворачивают тугой спиралью, замораживают в куске жира — и подбрасывают. Мишка глотает угощение, не жуя, жир в брюхе тает, пружина освобождается и распрямляется. Дальше догадайтесь сами. Впрочем, правда это или охотничья байка — я понятия не имел. Значит, проверим: у меня и лаборатория под боком — целых два доктора натурфилософии, грызущихся, как коты в мешке.

— А как тут у вас с китовым усом? — спросил я Фоссе.

Оказалось — лучше некуда! Алеуты испокон веку бьют китов: выходят на байдарках, в одиночку, на зверя размером с бриг — и как-то ухитряются. Как именно — молчат: охота эта у них дело сакральное, чужих в подробности не посвящают. Поговаривали, что копья у них с каким-то секретом, — но правды не дознался никто. Компания же с самого основания выкупала добычу по «сказочно щедрой» цене — двадцать пять рублей за тушу! Мясо — аборигенам, всё прочее — себе. Сделка чистый вин-вин — особенно если считать со стороны Компании. Так что ус лежал на складах — связками, только выбирай.

Поутру Ефимка приволок целую охапку. Ус оказался охренеть как хорош: длинные полосы, гибкие и прочные, как рессора. Распарили одну в котле, согнули в кольцо, стянули бечёвкой и выставили на мороз — каменеть. К вечеру я устроил презентацию: печь, таз с горячей водой, публика подобралась солидная — Тилезиус с Лангсдорфом, Фоссе, Уоткинс и Ефимка при кружке сбитня. Даже болезный Горнер порывался присоединиться, но его прогнали обратно в постель.

Я срезал бечёвку и опустил кольцо в таз. Сначала не происходило ничего. Совсем. Публика заскучала. Фоссе поглядывал со значением: вот они, дескать, графские затеи. Ефимка осмелел и сунулся с кружкой к самому тазу:

— Барин, а барин, скоро ль мы медведя студнем потчевать ста…

Договорить он не успел. Ус ожил — враз, со злым мокрым хрустом: кольцо развернулось, хлестнуло по воде, окатило всех брызгами и выбило у Ефимки кружку из рук! Чёртова пружина оказалась живее всех живых. Сбитень — на Фоссе, черепки — по всему полу, а Лангсдорф выразился по-немецки и очень понятно.

Первым опомнился Тилезиус. Он поднял мокрую полосу, посмотрел на просвет и выдал формулу, которой позавидовал бы любой профессор:

— В холодный жир она спит. В тёплый живот — просыпат!

— Вот именно, — сказал я.

Праздновать я запретил — прежде всего, себе. Оставались вопросы, и каждый с зубами: длина полосы, тугость скрутки, чем вязать. И главное — приманка: чтоб клиент проглотил её, не жуя, и не делился с собаками. Это всё — на завтра, на свежую голову.

А пока я стоял у печи и вертел в пальцах непокорную полосу — она, сука, так и норовила спружинить, швейцарским часовщикам такое и не снилось. Потом повернулся к Уоткинсу:

— Ладно. Кажется, я знаю, чем кормить нашего медведя.

За стенами опять поднимался ветер. Со стороны берега залаяли собаки.

Глава 19

Утро началось с двух новостей. Хорошая: погрузка шла полным ходом