Негоциант - Виктор Коллингвуд

— Ну что, Юрий Фёдорович? Снова грузитесь и идёте в Китай?

К моему несказанному изумлению, капитан отрицательно покачал головой.

— Никак не могу, граф Резанов с «Юноной» сейчас на Камчатке, потом пойдёт на Уналашку, мне приказано отправиться туда на встречу с ним!

Заявил он это мне, а в глазах — злорадство пополам с сожалением. Второе я понимал: доля ему понравилась. А первое — тем более: наконец нашлась управа на наглого графа — не человеческая, а бумажная, с печатью головного офиса.

Я, понятно, попробовал дожать. И долю сулил вдвое, и рейс короткий, и груз лёгкий. Лисянский только каменел лицом: у него прямое указание — инструкция, приказ. А он человек военный, и «Нева» — судно казённое: ходит, куда велит долг, а не барыш.

Зато Уоткинс рвался в море, как пёс с поводка. Джерри мыслил, как правильный менеджер, и стоянка для него была чистым убытком: шхуна должна бегать, капитал — крутиться, а простой не прощается. Вопрос был один: чем грузить? Льдом — глупо, и я первый это сказал, хоть лёд когда-то и был моей коронкой. Места он жрёт много и тает по дороге, гавайское чудо никто не обещал повторить — а главное, дешёвым грузом дальний рейс не окупишь. Мы с Джерри перебрали всё, что лежало на складах, и всё забраковали. Рыба? Возить селёдку в Кантон — как дрова в лес. Медь и самим нужна, ею я войну оплачиваю. Мехов на Ситке — с гулькин хрен: что было, ушло прошлым рейсом, серьёзного запаса сделать не успели. Нет, ну надо же, схема, только что показавшая себя золотой, глохла, как новый мотор без топлива.

И тут всплыла Уналашка. Баранов сам и проговорился — вздохнул, что вот, дескать, где добро гниёт без пользы.

— Много там шкур, Александр Андреевич?

— Очень много, Фёдор Иванович. Годами копили! Лисянский в прошлом годе полтораста тысяч забрал, да кое-что в Охотск компанейскими судами ушло. Только запаса это, почитай, и не убавило. Тысяч восемьсот котиковых шкур ещё лежит — и часть так давно, что качество теряетс: мех — товар живой, ему движение нужно! А отправка одна — через Сибирь, обозами, там год пути и половина цены на расходы.

— Так грузим на «Эбигейл» — и в Кантон! Вот же он, оборот, сам в руки просится!

Баранов даже руками замахал:

— Везти его в Кантон не велено! Порядок компанейский: весь уналашкинский запас идёт своими судами через Охотск. Я тебе медь с оловом по чрезвычайной надобности разрешил — и то до сих пор перед конторой не отчитался. А тут — главный товар Компании, самовольно, да на американском судне, да за границу… Это, батюшка мой, уже не хозяйственная надобность — это голова с плеч!

Он не дурил и не жадничал — просто не имел права, и мы оба это знали. Ругаться с Барановым было всё равно, что пинать запертую дверь на чужом складе. Следовало поискать ключ «выше».

— А граф Резанов мог бы такое решить?

— Граф — может, он к Государю Императору близок, да и в головной конторе его слово высоко ценится!

Оп-па! Вот и ключ, чёрт побери! А Резанов, если верить Лисянскому, аккурат идёт на Уналашку — прямиком к гниющему меху. Судьба буквально тыкала меня носом в маршрут. Уоткинс сообразил быстрее всех:

— Так что мы стоим, граф? Идём на Уналашку — шхуна быстро добежит, вы даже не заметите.

Я прикинул. Письмом Резанова не пронять: бумагу откладывают в долгий ящик, а вот живого меня отложить не выйдет. Такому человеку нужны выкладки на столе, гарантии под ними и моё личное давление— весь торговый бизнес, разложенный, как колода перед сдачей. Значит, плыву сам. «Не велено» на деле означает одно: разговаривали не с тем человеком.

* * *

К Резанову я собирался не с челобитной, а с бизнес-планом. Два вечера мы с Фролом раскладывали его по полочкам, и вышло красиво. Просим не весь уналашкинский запас, а половину — вторая пусть идёт себе через Охотск, как деды завещали. Риск страхую лично: в закладе мои компанейские расписки, груз выпивки по оптовой цене и британские векселя — добра этого у меня накопилось на такую сумму, что самому страшно! Оборот быстрый: Кантон рядом, не Петербург, чай! А прибыль пустим на хлеб, порох и развитие колоний, всё по-честному, всё в дом. Против таких выкладок устоит либо святой, либо дурак — а Резанов, если верить слухам и личному впечатлению, ни тем, ни другим не был!

Баранов мой план одобрил, но зачитал напутствие строгим голосом:

— Ты только, Фёдор Иванович, за Компанию лишнего не сули! Обещай своё — своим и отвечай! А то знаю я тебя: наобещаешь с три короба, а краснеть перед конторой мне.

Суда тем временем снаряжались. Уоткинс гонял команду в хвост и в гриву: налить воды, принять свежей еды, подлатать мелочи, переложить груз и дать людям отоспаться до выхода. Сборы напоминали пожар в борделе — быстро, шумно и с руганью на трёх языках. «Нева» готовилась туда же, к Уналашке, и Лисянский, узнав о попутчиках, скис окончательно: запретить он нам не мог — терпел, стало быть. Идти одним курсом с наглым графом и его летучим американцем — удовольствие, прямо скажем, невеликое!

А дома меня ждал допрос почище любого РУБОПа. Шёлк на сарафаны — целый салон на дому — жёны приняли благосклонно, но военную хитрость раскусили мгновенно: чёрта с два таких проведёшь подарками.

— Ты — море? Опять⁈ — Тея упёрла кулачки в бока, и глаза у неё сузились до бойниц. — Рыба — фу! Море — фу! Ты — дом сидеть!

— Дети скоро, Феодор, — негромко добавила Моана, а от её тихого голоса делалось страшнее, чем от крика. — Два ребёнка. Ты помнить? Ты стрелял, тебя чуть-чуть убивали. Котлеан живой. А ты опять уплывать?

Пришлось клясться и божиться, что я мигом: одна нога тут, другая там, они и заметить не успеют. Моана поглядела на меня долгим подозрительным взглядом, но всё же кивнула. Тея надулась, посопела и выторговала гребень, зеркальце и клятву вернуться до родов. Дал её с лёгким сердцем: тут и врать не пришлось. Гребень с зеркальцем, само собой, был обещан и Моане.

Собрался я налегке, взял одного Ефимку: не на войну иду.

Короче, вышли мы почти одновременно,