Негоциант - Виктор Коллингвуд

так плотно, что часть уже задыхалась и порой всплывала брюхом кверху. А рыба и не думала заканчиваться! Волны буквально кипели живым серебром, прибрежная вода помутнела от молок. Тлинкиты оказались большими любителями рыбьей икры: совали в воду ветки, а через сутки доставали их, покрытые толстым икряным слоем, и заготавливали впрок.

Впрочем, и самой сельдью они не брезговали, а ловили её… граблями. Я специально сходил посмотреть. Длинный шест, вдоль одной стороны — частый ряд острых зубцов в палец величиной: где кость, где дерево, а у богатых — и медь. В каноэ двое: один по необходимости то гребет, то табанит помаленьку, удерживая лодку у самого косяка, второй широким взмахом проводит граблями сквозь живое серебро — и рыбины остаются на зубцах, как на вилке. Удар о борт — сельдь ссыпается на дно, и всё по-новой. В плотном косяке ловкий рыбак снимал по нескольку рыб за проход — не ловил, а именно нагребал, как сено.

Нам, к счастью, «Эбигейл» привезла полсотни китайских рыболовных сетей, а корзин мы и сами наплели из прутьев. Сети порезали на куски и соорудили из них нечто вроде сачков Дуремара; плетёнки насадили на шесты. И принялись этим примитивом буквально вычерпывать сельдь из океана.

Тлинкиты со своими граблями вскоре стали посматривать на наших промышленников с завистью. Во-первых, в сеть и корзину набиралось больше рыбы, а во-вторых, выходила она неповреждённой: такую можно сбрасывать в садки, и там она плавала там ещё несколько дней.

Так или иначе, ловушки, сети и союзные баты черпали сельдь и валили её на берег без передышки, а людей больше не становилось. Чайки обожрались до того, что не взлетали — сидели между кучами пешком, как голуби у ларька. Осоловелые собаки бродили по берегу с высунутыми языками, лениво поглядывая на рыбу. Мой хряк Борька дожрался до того, что не мог уже, чёрт возьми, даже хрюкать.

Я и сам поддался всеобщему безумию: приказал снять с наших «канонерок» пушки и отправить их на промысел, задействовал всех, кого можно и нельзя, — даже англичан и матросов с «Эбигейл». Рыбу солили, коптили, сушили, морозили и оставляли в садках. А она всё шла и шла.

На третий день путины Кусков доложил, что соли, привезённой «Эбигейл», скорее всего, не хватит.

— Ножей мало, Фёдор Иванович. И бочек не хватает. Коптильни забиты по самые крыши, соль тает, как снег в оттепель. Люди третьи сутки без сна валятся — вчера двое прямо на берегу легли и заснули. И это ещё не всё! — Он набрал воздуху. — Союзные роды солью просят рассчитаться, не рыбой. Рыбу, говорят, сами наловим, а вот сберечь её без вашего товара не умеем.

— И ты дал?

— А как не дать, коли обещано? Только запас, что горой казался, теперь тает с трёх концов: наши солят, союзники просят, промысловые партии требуют. Александр Андреевич уже поглядывает на меня, как на казнокрада!

Вот тебе и победа! Нет, хорошо, конечно, что мы наловили больше, чем в прошлые годы. Да не просто хорошо, а замечательно! Рабочих рук нам вечно не хватает, а за медь и еду работать на нас пойдут охотнее, чем за одну только медь! Глядишь, те же союзники Котлеана, что без запаса остались… Тут я остановил разбег мысли. «Не кажи гоп!», как известно. Сначала тот запас сделать надо, потом — победить. И лишь тогда — загадывать. И вот тут-то и отыскалась загвоздка.

В девяностые я видел, как человек разорился на куриных окорочках: взял по дешёвке целый вагон, рефрижератор сломался — и через трое суток бедолага сам приплачивал, лишь бы товар у него забрали. Чёрт знает что! Но наш запас без холодильника и соли — та же беда, только пока хорошо пахнет. А в моём распоряжении — берег, солнце и сто тысяч селёдок в час.

А тут ещё с «Эбигейл» прибежал посыльный: капитан кланяется и спрашивает, где обещанные люди, — трюмы забиты, судну стоять гружёным вредно, и вообще время — деньги. Понимаю, Джерри, самому невтерпёж! Только людей у меня один комплект, а прорех — целых три.

* * *

Уоткинс терпел два дня — мы разгрузили с него одну лишь соль, — а на третий сам пришёл просить ускорить разгрузку. Людей я ему дал — половину рабочей партии, и ни душой больше. И трюмы велел вскрывать не все разом, а по тому порядку приоритетов, что устанавливала грядущая война:

— Первым на берег — рис и прочее съестное. Второй очередью — свинец, и сразу в арсенал, под замок. Потом инструмент и сети. Выпивку — Архипычу: и байцзю эту вашу, и ром, и не дай бог кто пробку тронет — руки оторву, на хрен! А нанка с шёлком пойдут последними: роскошь, в отличие от селёдки, не тухнет.

Уоткинс, понятно, взвился: половина людей — это неделя стоянки, а для купца простой хуже шторма. Я молча развернул его лицом к берегу, к серебряным горам вдоль коптилен.

— Это, Джерри, годовой запас провизии колонии, и портится он быстрее, чем ходит твоя шхуна.

Тот покряхтел, но проникся. А чтобы последнее слово всё же осталось за ним, похвастался: из Кантона он вышел на добрую неделю позже «Невы» — и где, спрашивается, Лисянский?

— Мой корабль быстр, только с ним надо уметь управляться!

Сказано это было с такой скромностью, что хоть икону с него пиши. Шхуна у него, мол, как новая бэха без пробега, — а прочие пусть догоняют. Ну-ну! Хрен с тобой, золотая рыбка, — хвастайся! Два капитана в одной гавани — это всегда регата, даже если оба стоят на якоре.

Договорить мы не успели. С дозорной вышки заорали:

— Парус!

Полчаса прошли в смятении: непонятно было, кто это — «Нева» или англичане. Явись эскадра Фрейзера прямо сейчас, нас застали бы со спущенными штанами: канонерки разоружены, у пушек — никого, все носятся за селёдкой как угорелые.

Впрочем, парус был один — не похоже на визит целой эскадрой. Разве что послали шлюп или куттер на поиски «Клео». А чуть позже, рассмотрев рангоут, Фрол Мезенцев заорал с вышки:

— Оснастка русская! «Нева»!

«Нева» вкатилась в гавань красиво, по-парадному, и встала борт о борт с «Эбигейл». Вскоре на баркасе прибыл Лисянский: со мной поздоровался вполне любезно, а вот на Уоткинса поглядел, как ревизор на недостачу. Джерри не остался в долгу:

— Неделя форы, капитан, — и всё равно