Негоциант - Виктор Коллингвуд

Сукин. — В свежую погоду им на воде делать нечего — зальёт ко всем чертям вместе с артиллерией. Фальконет заряжается, сами видели, как старик по лестнице ходит. Ружей хватает, спору нет, только метких стрелков — кот наплакал.

Баранов дослушал и подвёл черту:

— Опасную игру затеваешь, Фёдор Иванович. Соберёшь их всех разом — они всё это и разглядят. Люди глазастые, торговые. Разглядят — и вернутся к Котлеану, да ещё и расскажут ему, что русских можно брать голыми руками.

Всё-то он верно говорил. Собственно, по уму выходило: сидеть тихо, брать перебежчиков поштучно и молиться, чтобы слава о пушке пожила подольше. Только слава — товар скоропортящийся, хуже сельди: не засолишь — протухнет! А солят её одним — новыми страхами.

— Если нельзя победить, запугаем!

Баранов поднял бровь. Я пояснил, как учили в моей прошлой жизни:

— Хороший понт дороже денег!

Фрол поперхнулся, Кусков перекрестился, Сукин заинтересованно подался вперёд. Баранов пожевал губами, но спорить не стал — купец в нём уже прикидывал, что понт и вправду дешевле меди.

Следующие дни поселение работало на спектакль. Архипыч с Ефимкой внимательно выслушали моё задание.

— Батюшка Фёдор Иванович! — сразу же запричитал старик. — Какой в этом смысл? Оно же только выглядит, как ваша труба, а толку никакого!

Ефимка молча обдумывал заказ: трубка из дерева, крашенного под латунь, и никаких стёкол.

— Толк будет, старик! Мне не прибор нужен, а обманка! Чтобы только издалека казалось, что здесь такая же труба, как на моём штуцере. Поняли?

Отобрали четыре десятка английских ружей, одинаковых, как солдаты в строю. Ефимка вызубрил наизусть, кто где стоит, у кого какой ствол и куда бежать, когда я крикну. Сукин расписал будущий проход по бухте: три баты боевые, три обычные — с деревянными макетами под щитами, а одна настоящая потом покажется ещё раз из другой протоки и изобразит собой четвёртую. Кстати, стрельбище тоже выбрали: ровный берег у частокола, чтобы глядеть было удобно, а подходить близко — незачем.

Короче, к вечеру из мастерской принесли первый «прицел». В ладонях он глядится дурацкой крашеной чуркой — чистая профанация, а не оптика. Зато с тридцати шагов — хоть сейчас в арсенал, такому реквизиту и Голливуд бы поверил. Я приложил его к ружью, отошёл, полюбовался.

— Теперь осталось сделать так, чтобы они смотрели только издалека.

* * *

Роды съезжались три дня. Баты подходили поодиночке и парами, и каждая делегация приставала отдельно от прочих — на своём куске отмели, со своим костром. Общего решения нет, говорила эта россыпь огней: мы тут каждый сам по себе. Ну-ну!

Зато глаза у всех работали одинаково: гости ходили по отмели и ощупывали взглядом всё подряд, как выездной аудит, — батареи на мысу, «Елисавету» на рейде, караулы у складов, трофейные баты с дырами от картечи. Возле канонерки задерживались дольше всего. Близко к ней не подпускали, но от этого она делалась только страшнее.

Мы намеренно не торопились. Три дня не начинали никаких разговоров: пусть насмотрятся, обменяются слухами и переврут друг другу число пушек в большую сторону. Слух — как тесто: чем дольше стоит в тепле, тем выше поднимается. За три дня поднялось — охренеть можно. Кетль каждый вечер докладывал расклад: эти прибыли сами, те прислали младших родичей — уважение пополам с осторожностью, а два рода не явились вовсе. С Котлеаном остались, стало быть. Ну и чёрт с ними! Хоть мы, конечно, запомним.

На четвёртый день собрали совет — на стрельбище у частокола, под открытым небом, чтобы за моей спиной стояла батарея, а за ними — вода. Мелочь, а давит. Тут же, шагах в полусотне, стояли козлы с ружьями — четыре десятка стволов с «оптикой» под караулом. Смотреть — сколько угодно, подходить — нельзя!

Мира я просить не стал. Наоборот.

— Русские могут воевать хоть до лета! — объявил я, и Фрол раскатил перевод по всей отмели. — Рыбы у нас вдоволь, пороха хватит, а пушки, сами видели, теперь ходят по любой воде. Но те, кому война больше не нужна, могут с нами договориться. Им мы обеспечим безопасность, торговлю и место на промысле. Захотят — пойдут к нам на службу, за медь. И будут хозяевами своих родов, как были. А кто останется с Котлеаном… — Я кивнул на трофейные баты у пристани. — Полюбуйтесь, что тех ожидает!

Лица делегатов не дрогнули — хоть портреты с них пиши. А потом пошёл перекрёстный допрос, и я их почти зауважал: спрашивали не об ерунде, а строго по делу. Но я подготовился к самым каверзным вопросам. Врал вдохновенно, как Штирлиц в кабинете Мюллера.

— Сколько у русских лодок с пушками?

— Считайте по выстрелам. Только сразу предупреждаю: пальцев не хватит!

— Дойдёт ли такая лодка до дальних проток?

— Для того и строилась. Ходит там, где «Елисавета» днищем скребёт.

— А если придут англичане с большими кораблями?

— Приходили уже одни такие. Спросите капитана Хейга, понравилось ли ему у нас.

— Почему русские берут аманатов, а своих не дают?

— Ну, так не мы же к вам пришли! Кому мир нужнее, тот и обеспечивает гарантии.

— А после Котлеана вы не приметесь за остальных?

— Мы здесь торгуем. Война портит цены, а мёртвый сосед мехов не приносит.

Но они не унимались, переспрашивали на разные лады, с заходами и подковырками, и я чуял, что разговор вязнет. Слова они уже слышали, трофеи уже видели. Но лёд недоверия не трескался. Этим людям нужно было что-то увесистее слов, но для наглядной демонстрации мне нужно было, чтобы они сами подняли нужную тему.

Не выдержал — кто бы сомневался — давешний сухой старик с глазами торговца. Он поднялся, выдержал длинную паузу для солидности и сказал то, ради чего всё и затевалось.

— Мой род не хочет умирать за Котлеана, — перевёл Фрол. — Но песням у костров вождь не верит. Прежде чем отдать аманата, он желает увидеть сам, правда ли русское оружие таково, как о нём поют. Слова легки, говорит он. Покажи!

По рядам прошёл согласный гул.

Я, разумеется, изобразил недовольство. Подумаешь, оружие им покажи! Может, ещё казну открыть и жён на ночку предоставить? А на самом деле внутри меня всё плясало от восторга. Вот вы, голубчики, и попались!

Пока они галдели, Сукин запустил представление. Из-за мыса в бухту вошли баты — одна, другая, третья, все