Негоциант - Виктор Коллингвуд

Я видел такое в девяностые: один умник решил стрясти дань со всего рынка разом — не с одного ларька, а со всех. Через месяц против него скинулись даже те, кто друг другу глотки рвал, и пришёл ему ожидаемый конец. Ударь мы без разбора по общему промыслу — получим предъяву за беспредел. Вчерашние друзья разом решат, что русские со своим корабликом подмяли под себя всю воду: сегодня мы топим Котлеана, а завтра — любого, кто не поклонился.

Нет уж, беспредел — удовольствие дорогое: позволить его себе могут дураки или покойники, и чаще всего из первой категории быстро переходят во вторую.

И тут у меня паззл сошёлся! Мы-то и без сельди перезимуем: на складах привозное зерно, да и «Эбигейл» с товаром вот-вот вернётся — русским голод не грозит. А вот котлеановцам придётся туго, не до войны станет, придётся думать только о пропитании!

И потом, кто сказал, что бить надо всех подряд? Ведь можно ситуацию и иначе повернуть: кто с нами — тот под защитой и ловит спокойно, кто с Котлеаном — тот законная добыча. Свои ловушки мы прикроем, промысел друзей — тоже: пусть работают под нашим крылом, как под охраной чоповцев. Заранее укажем им, где вода безопасная. Гребцам, кто потеряет из-за нас время на промысле, — заплатим и компенсируем продовольствием. И получится, что враг на каждой протоке под приглядом, его пасут, и рыбы ему достанется хрен да маленько.

Проблема на глазах оборачивалась выгодой.

— Перемирие обсуждать будем, — сказал я вслух, и спорщики разом умолкли. — Котлеан просит нас придержать силу? Изволь — только не задаром: у нас тут не богадельня! Условия выставим справедливые: такие, что честному вождю отказаться невозможно. А Котлеан… ну, вы поняли. Согласится — заберём своё без выстрела. Откажется — война продолжится, но виноват в ней перед всеми родами будет уже он.

— А отличать-то как прикажете, Ваше сиятельство? — не сдавался Сукин. — На воде для меня все баты одинаковы.

— На это у нас род Кетля есть. Его люди котлеановых в лицо знают — кровники. Тотемы, татуировки, раскраска батов — они все это знают. Посадим по знающему человеку куда надо, и пусть показывает пальцем.

Сукин крякнул с досадой — чистая победа уплывала у него из рук. Уралов молчал, опустив глаза в стол: у него к Котлеану счёт были побольше, чем у всех остальных взятых вместе. Зато Баранов несколько раз одобрительно кивнул.

Картина маслом: друзья ловят и кормятся, Котлеан голодает, и он же перед всей Ситкой виноватым окажется. Оставалось назначить цену перемирия. Кстати, я её уже назначил и был уверен, что не продешевлю.

* * *

За ночь я продумал каждое слово ответа, и поутру озвучил посредникам через Фрола. Говорил медленно, чтобы им успевали перевести:

— Русские готовы всю путину не трогать промысловые баты — от первой рыбы до последней. Но Котлеан за это сделает две вещи. Вернёт всех русских пленников — немедленно. И даст аманатов: от себя и от каждого рода, что воюет с ним заодно. Слово графа даю, потом отпустим!

Посол выслушал не дрогнув. Переспросил: сколько аманатов, чьих, как содержать станут. Фрол терпеливо толмачил. Потом посол задал интересный, но ожидаемый мной вопрос: а если какой род отойдёт от Котлеана — с него тоже спрос?

Я постарался не показать свою радость и ответил, что с таких спроса не будет! Кто воюет — тот и платит, кто в стороне — тому бояться нечего. Пусть каждый вождь сам решает, чей он. Посол кивнул и попросил повторить — чтобы передать без ошибки.

А я смотрел на этих солидных людей и прикидывал: условия жёсткие, но ни к одному не подкопаешься. Мир нужен Котлеану — вот пусть за него и платит. Аманатов в ответ мы не предлагали. А с чего бы? Не мы к ним пришли — они к нам. Да и риска у нас больше: отказываемся от такой возможности, что у Сукина до сих пор скулы сводит.

Про пленных и вовсе разговор старый: о наших людях за большой рекой Котлеану говорено ещё с осени. Времени было — вагон и маленькая тележка! Просто он с самого начала возвращать никого не собирался.

Ответ пришёл через день, Котлеан даже для вида не поторговался! Пленных не отдаст, аманатов не предоставит, и вообще — русские пожалеют! Угрозу посредник передал, уставившись в пол. Всем видом он показывал, что говорит не от себя, а передаёт чужие слова, за которые ему самому неловко. Ну да, после девяти потопленных нами бат они звучали громко и не очень страшно.

Посредники сидели как в воду опущенные. С другой стороны, всё по-честному: мы предложили понятный выход — их сосед его отверг. Теперь и слепому видно, кто перемирие похоронил. Внутри у меня всё пело, но лицо я держал, как за покерным столом при крупной игре: никакого злорадства, одна скорбная государственная озабоченность.

Я объявил спокойно: свои ловушки защитим, друзей в обиду не дадим, а люди Котлеана пусть выходят на воду на собственный страх и риск. И посоветовал грести побыстрее.

Наши, услышав про отказ, заметно приуныли: война посреди путины никого не радовала. Я подмигнул Баранову:

— Есть одна идея! Но для неё мне нужны три большие баты и гребцы к ним. И не к лету, а вот прямо здесь и сейчас!

Он, естественно, поторговался, но недолго и как-то без огонька. Вскоре дружественным родам уже отправили просьбу: предоставить за оплату три самые вместительные лодки и опытных гребцов. Союзники заохали так, будто я потребовал у них родную бабушку.

Путина на носу, каждый человек на счету.

— Кто за них рыбу ловить будет? Медь хороша, но её нельзя есть!

Резонно, чёрт возьми. Ну, так я и не задаром прошу. Выложил им условия, как пачку баксов на капот: за баты — медь, гребцам — плата, потерянные дни на промысле возместим рыбой из нашего улова, а участки их возьмём под защиту — и никто их не тронет. Старейшины пошептались и ударили по рукам. Поторговались, конечно, — без торга здесь ничего не делается. Но уже к полудню Фрол записывал, кому и сколько меди причитается. Валюта у нас теперь твёрже испанского пиастра.

Баранов, услышав