Негоциант - Виктор Коллингвуд

— И что же он, по-вашему, дешевле слитка?

— Не меньше! Но и не вдвое против него, не новый же!

— А доставку кто считать будет? — Сукин тоже влез в их внезапную свару. — Медь эту в Россию из Сибири волокут, а сюда через два океана. Тут любая железка на вес золота, а вы про петербургские да лондонские цены толкуете.

— Так и я про то же! Значит, дороже!

— Цены нет вообще, если покупателя нет.

Ну и пошло веселье по кругу. Те-е-ек-с! Один считал по слитку, другой по новому листу. Третий требовал скидку за дырки от гвоздей, а ему набавляли за доставку через два океана. Каждый настаивал исключительно на своей правоте! Кусков полез за бумагой и начал писать столбиком.

Слушал я это минуты три и хоть понимал, что спорят они вообще не о том, чёрт бы их побрал! В точности так мои собственные бухгалтеры когда-то бились за балансовую стоимость склада, который стоял и гнил. Списывать нельзя, дорогой актив! А склад в это время протекал, но им дела не было.

— Господа, — сказал я. — Стойте!

Они не остановились, и тогда я хлопнул ладонью по столу так, что свечка подпрыгнула. Замолчали.

— Вы обсуждаете вопрос, по какой цене она на складе учитываться будет. И дело даже не в том, что там пока лежит лишь небольшая её часть, снятая нами с задравшегося над водой носа.

Тут они приуныли, припомнил, что большая часть меди пока что приколочена к остову, затопленному в Кривой бухте. Но это — мелочь, поработают и достанут. Я же вернул обсуждение к главному:

— А надо — какова её покупательная способность!

* * *

В экономику я лезть не стал: лекцию про оборот капитала тут приняли бы примерно как проповедь в казино. Поэтому заговорил на понятном им языке:

— Александр Андреевич, вы Семёна Баженова помните?

— Помню. Мужик толковый.

— Так вот он сейчас сидит в Ново-Российске и торгует воздухом. У него на руках два бронзовых ножа и пара медных обручей, больше ничего. И этим скудным запасом он уже наобещал атапаскам столько, что они ему руду на год вперёд расписали.

— Как это — воздухом?

— А вот так. Показал вещь, назвал цену, взял слово. Товара нет, а сделка есть! — Я развёл руками. — Он не металл сбывает. Он продаёт уверенность, что медь и бронза у нас будут!

Баранов хмыкнул, но было видно, что заинтересовался.

— Вы же мне зимой сами это и объясняли, — продолжал я. — Помните, говорили, тут на алтын меди можно товара как на рубль купить! Получается, у нас под боком меди тысяч на сто рубликов лежит. Да бронзы — на полторы тысячи добрых шкур! И это — как минимум!

— Это ещё продать надо! — проворчал он.

— Продать несложно, если знать, кому и за что!

И я растолковал разницу — так, как втолковывают человеку, который считать умеет, да делает это не в ту сторону.

В Петербурге медь — металл. У неё есть вес и цена за пуд, и всё, больше сказать нечего. Тут иначе. Тут готовый нож, обруч или пластина — вещь, которой у соседа нет, и не будет, и за неё дают такое, что ни за какие пуды не купишь: людей, время и лодки.

— Мы одним ножом покупаем месяц работы, — сказал я. — Всего-навсего! А пошло на этот нож меньше фунта металла. Посчитайте, во что нам обходится день работы промышленного, которого мы кормим, одеваем и везли сюда через Охотск.

Кусков прикинул. По лицу было видно, что цифра ему не понравилась.

— Много мы не продадим, граф, — сказал Баранов, подумав. — Тлинкиты богаты, но не бездонны. Выбросьте разом три тонны — и будете это добро десять лет сбывать, мех у них не бесконечный.

Хорошее возражение, чёрт побери! Правильное. Вот на нём я его и поймал.

— Так тем более нужно эти средства для найма воинов и работников тратить! — сказал я. — Что вы всё в мех упираетесь, Александр Андреевич? Нам не шкуры нужны, а руки, вёсла и ружья. Мы у них покупаем время, труд и безопасность. Разведку, наконец! Баты вместе с гребцами. Всё, что в Охотске не закажешь и за ассигнации не выпишешь.

— А когда металл кончится?

— Атапаски согласны взамен медную руду давать, цены ей не знают. Сейчас мы трём тоннам радуемся, а там, глядишь, листовую медь сотнями тонн продавать начнём!

Про сотни тонн я, конечно, загнул так, что двумя руками не разогнёшь. Между рудой в чужой земле и листом на складе лежит дорога, плоты, печь, мастер и долгая подготовка. Даже первый слиток черновой меди потребует немало месяцев, а выход на такую мощность — годы! Но я в ту минуту продавал идею, а не отчёт составлял. На торгу же рисуют самую красивую картину из возможных, дальше пусть покупатель сам делит на два.

Баранов, кстати, делал это прекрасно.

— Месторождение не разработано. Дорога — тысяча вёрст по чужой земле. Плоты ваши ещё никто не видел. Вы мне товар описываете, которого нет.

— Есть, — сказал я. — Только не сегодня.

— Вот именно.

Ладно. Придётся зайти с другой стороны, ведь времени у нас было в обрез, а к весне станет и того меньше.

— И вообще, нам надо Котлеана сейчас замирить, пока эскадра Фрейзера не заявилась!

И вот тут в горнице ощутимо повеяло сквозняком. Про Фрейзера все знали, но старались не думать. Британская эскадра придёт обязательно, вопрос только в том, когда именно!

— И первым делом он станет искать себе местного приятеля с обидой на русских. Такой тут уже имеется, сидит к северо-востоку от острова Чичагова, собирает людей и раздаёт баты! — продолжая я. — Если мы к тому времени берег не закроем и колошей на свою сторону не перетянем, Котлеан к ним пойдёт сам! И приведёт с собой всех, кто нас не любит. А это, господа, не девять бат.

Баранов встал и прошёлся по горнице. Он всегда так делал, когда уже решил, но не хотел, чтобы это выглядело как поспешность.

— Предлагайте, — сказал он, наконец. — Формально.

Я и предложил, как учили на переговорах: коротко, готовым текстом, чтобы собеседнику оставалось только кивнуть:

— По чрезвычайной нужде, для найма работников и вербовки союзников