Негоциант - Виктор Коллингвуд

Лисянский ответил сдержанно и по-уставному, хоть желваки его выдавали:

— Зато мой корабль, сударь, казённый и при пушках. И ходит туда, куда велит долг, а не барыш!

Видно, в Кантоне уже успели поцапаться.

С Лисянским приехал и приказчик Компании — Фёдор Шемелин, обстоятельный, с тетрадями под мышкой. Торговля, доложили они хором, прошла лучше всяких ожиданий: Кантон брал каланий мех, как голодный — хлеб. Я слушал вполуха и спросил о главном: соль есть?

Соль нашлась. Из трюма «Невы» покатили бочки, хоть и куда меньше, чем мне мечталось. Лисянский только руками развёл: у китайцев на соль государственная монополия, чужим её не продают вовсе. Эту малость он добыл у знакомого компрадора под видом корабельного снабжения, а не торгового груза.

— И на том спасибо! — Я тут же отрядил бочки к засольщикам: селёдка ждать не умеет. Матросов с «Невы» тем же вечером расписали по разгрузке и путине; Лисянский только вздохнул — против крайней нужды не попрёшь, а заготовка сельди здесь именно таковой и была!

Потом мы с ним уединились в конторе — считать. Дело небыстрое: что привезено товаром, что звонкой монетой, где деньги Компании и где мои собственные, вложенные в рейс. Тетради Шемелина оказались в идеальном порядке — хоть сейчас на аудит. К ночи картина сложилась — и она меня грела.

За вечерним чаем Шемелин выдал мне целую лекцию о кантонском торге — и слушал я его внимательно, как дети — новую сказку. Меха ушли влёт. А вот китовый ус в Кантоне не взяли вовсе: на всё, на что заморские мастера пускают ус, у китайцев есть свой бамбук — дешевле и под боком.

— Этот товар надобно с нашими кораблями в Европу отправлять, там спрос высокий и хорошую цену дадут! — заключил он.

Зато из Китая в Европу, оказывается, везут… ревень!

— Ревень⁈ — Я аж чаем поперхнулся. Надо же: кисленькая травка с бабкиного огорода, из которой компот да пироги делают. — Его-то куда?

— Медицинский товар, Ваше сиятельство, — степенно пояснил Шемелин. — Корень ревеня в Европе — первейшее слабительное, аптекари платят серебром. Через Кяхту его пудами возят.

Я сидел и мысленно чесал в затылке. Выходит, о здешней торговле я не знаю самого главного: что везти туда и что брать оттуда. Шкуры — дело верное, но рядом, похоже, лежат деньги, о которых я даже не догадываюсь. Надо садиться с Шемелиным и составлять номенклатуру — по-серьёзному, столбиками: что Китай покупает, что продаёт и почём. Торговать вслепую — это не бизнес, а форменная лотерея!

К вечеру следующего дня добрались до дальних люков «Невы». Отодвинули крышку первого — и я завис, как над сундуком с приданым. Ружья. Много ружей!

— Откуда? — поразился я. Вроде бы Китай никогда в число великих оружейных держав не входил…

Капитаны переглянулись и выложили историю. В армиях Европы нынче мода на перевооружение: у Наполеона с англичанами свои тёрки, вот и меняют стволы, а всё старое и разнокалиберное добро тамошние негоцианты сваливают за бесценок китайцам да в другие «медвежьи углы». Ружья, пистолеты, кое-что из холодняка и даже пушечки.

— Вам же воевать скоро! — Уоткинс развёл руками с видом благодетеля.

— Вот мы и прикупили, — сдержанно добавил Лисянский, и по голосу было слышно: торговался за эти ящики он лично и результатом доволен.

Молодцы, оба. Я велел поднимать ящики наверх — и первые четверть часа сиял, как именинник: охренеть сколько боевого железа! Стволы лежали рядами, в масле, как сельди в бочке. А потом мы начали рассматривать их пристальнее, и до меня дошло, отчего всё это отдавали за гроши. Калибры вразнобой, замки от разных мастеров, ложа треснутые, у иных курок болтался, как пьяный на трапе. Вещевой рынок из девяностых, а не арсенал: половина — левак, четверть — рухлядь, и всё вперемешку.

Ладно. Девяностые приучили меня к мысли, что хлам — это просто товар, которому не сделали сортировку. Вот мы и устроили её тут же, у склада, конвейером: Сукин отвёрткой и щупом ковырялся в замках, щёлкал курками и заглядывал в стволы, Ефимка замерял калибры, Архипыч записывал. Ну а я командовал процессом — кто-то же должен командовать?

Добрые стволы — исправный замок, ровный канал, ходовой калибр, — те, что держат полный заряд без сюрпризов:

— Это нам!

Побитые, но живые — пружина лопнула, кремень никуда, ложе расколото, затравка забита:

— Это в починку! — Сукин кивал и откладывал к себе: мелкая хирургия, наши справятся.

Исправные, но калибром вкривь и вкось — под них у нас ни пули, ни формы:

— Это — союзным индейцам, всё равно под него пуля специальная нужна.

Пушечки — пару мелких корабельных фальконетов — Сукин забрал себе без разговоров и уволок, как кот сало: у него на такие давние виды, канонерок в заливе станет больше.

Работа шла весело, с руганью и спорами. К ночи на складе лежал уже не хлам, а арсенал: партии под цветными бирками, при каждой — её боеприпас. И добро это, если прикинуть, закрывало всё разом: атапаскам Акаитчо хватит, тлинкитским союзникам найдётся — хотя бы на время войны, наши промышленные сменят худшее, да ещё и небольшой резерв в кладовую остался. Итого: двести двадцать шесть штук годных ружей.

А главное — британские ружья, вся моя витрина с крашеными трубками, стояли нетронутыми. Хрен я теперь эту гвардию разбазарю: понты — капитал не хуже меди!

Я стоял над бирками и чувствовал себя богачом второй раз за день, теперь — по военной части. Война с Котлеаном ещё не началась, а кантонский рейс нам её уже наполовину выиграл.

* * *

С Лисянским я рассчитался честно, при свидетелях и без канители: отсчитал обещанную долю с прибыли. Выручка рейса составила сто семьдесят восемь тысяч пиастров — в рублях выходит почти двести тридцать две. Цифра красивая, но лукавая. Прибыли Компании за вычетом всех расходов осталось шестьдесят семь тысяч пиастров. С них я и выплатил капитану один процент — восемьсот семьдесят рублей серебром. Серьёзные деньги, раза в два больше его годового жалования! Такую же сумму я разделил между членами команды.

Ну а что делать? За результат надо платить щедро — тогда его тебе и дадут!

Лисянский пересчитал, расписался и принял всё это со странным лицом — так встают из-за карточного