Негоциант - Виктор Коллингвуд

Уналашку я тем временем разглядывал со своим интересом. Леса тут не было вовсе — после ситкинских чащоб глаз отдыхал и удивлялся. Зато открытой земли — во все стороны: низкие равнины у моря, озёра подо льдом, склоны в снегу и чёрный вулканический камень. И трава — прошлогодняя, мокрая, но настоящая, целые луга. Я устроил учёным перекрёстный допрос: можно ли пасти скот, сколько тут выйдет сена, промерзают ли озёра, где брать дрова и долго ли лежит снег. Немцы отвечали наперебой и опять начали ссориться, но Резанов замахал руками: господа, всё потом, обед стынет!

За столом — горячим, с бараниной из компанейских запасов и наливкой — разговор сам собой пополз на север. Я спросил, что там, дальше, за краем карты. Оказалось — Анадырь и Чукотка: Резанов с учёными были в устье, договаривались об открытии фактории. Народ там, объяснили мне, делится надвое. Береговые чукчи живут морем — бьют зверя, ловят рыбу. А тундровые кочуют со стадами — те олешек пасут!

Я зацепился ухом.

— Огромными стадами — это какими? Десяток голов? Сотня?

— Сотни, граф. У богатых родов — тысячи.

Я отставил чарку. Тысячи! Вот тут в голове у меня и щёлкнуло — звонко, как курок на взводе. Мясо. Живое мясо: ходит своими ногами, кормится подножным кормом и себя же возит. Стадо — это склад с самодоставкой, да ещё и с приплодом: гениальнее в снабжении ничего не придумали. А у меня под Ситкой — колония; её год корми то охотой, то рыбой, то привозным зерном, и каждая зима — как экзамен, который хрен пересдашь.

Дальше я спрашивал уже без всякой светскости: продают ли чукчи живой скот, выдержит ли он путь морем, снимутся ли семьи пастухов с места вместе со стадом и есть ли открытая земля поближе к нашим широтам. Тилезиус предостерегающе поднял палец:

— Олень не корова, граф. Он кушат мох, ходит много. Закрыть за забор — олень умират.

— Потому и спрашиваю не про загоны, а про людей! — Скотину без пастуха возить — деньги сжигать: стадо разбредётся или сдохнет к чертям в первую же зиму. — Везти надо не оленей. Везти надо оленеводов — с оленями в придачу.

Резанов слушал благосклонно, а на словах «собственное мясо для колоний» у него отчётливо потеплели глаза: снабжение — его больная мозоль. Ничего он, понятно, тут же не решил — но мысль легла куда надо. Ладно, оленья программа подождёт: я записал её в тот же бизнес-план, где уже значились киты и свиньи.

А потом я перешёл к делу, ради которого приплыл. Отодвинул тарелку и выложил прямо: мне нужны уналашкинские шкуры. Загрузить «Эбигейл», отвезти в Кантон, продать — и вернуть Компании деньги вместо гниющих тюков. Готовился я к долгому спору — хрен бы кто отдал такой товар без боя: держал в голове все выкладки и даже первую уступку заготовил.

Резанов не вспыхнул и не обрадовался. Он поставил чарку, помолчал и поглядел на меня со странным выражением — смесь надежды с зубной болью.

— А пойдёмте-ка, граф, я вам сперва кое-что покажу, — сказал он, наконец. — Разговор у нас выйдет длинный. И начинать его надо не со слов.

«Капец!» — подумал я. Интересное начало торга: покупателя ведут смотреть товар раньше, чем назвали цену. Так делают в двух случаях: если он великолепен — или когда его столько, что страшно говорить вслух.

Как выяснилось назавтра — верно было второе.

* * *

Наутро Резанов повёл нас смотреть обещанное «кое-что». Делегация подобралась представительная: я, Уоткинс, Лисянский и Фоссе — здешний правитель конторы, сухонький аккуратный господин с повадками старого ревизора. Под мышкой он нёс толстенную книгу; такие обложки я видал только у главбухов, и ничего доброго они не предвещали.

Склад стоял на отшибе — длинный, приземистый, воротами хоть подводу заводи. Внутри было темно, холодно и пахло зверем: густой дух старого меха шибал в нос прямо с порога. Когда глаза привыкли к полумраку, я присвистнул. Тюки поднимались от пола до самых балок: улицы, кварталы — целый город, и в переулках его тускло горела одинокая жестяная лампа.

— Сколько же их тут? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал буднично.

Фоссе раскрыл книгу и приступил. Читал он вдохновенно, как поэму: год такой-то, артель такая-то, промысел островов Прибылова, принято по описи, хранится в магазине номер… На третьей минуте я не выдержал:

— Всего сколько?

— Ежели по всем магазинам, со старыми партиями… — Фоссе пробежал пальцем по итогам и поднял на меня глаза. — Без малого восемьсот тысяч.

Я попросил повторить — и услышал то же самое, с лёгкой обидой человека, у которого усомнились в арифметике. Восемьсот. Тысяч! Шкур!!! Я, честно говоря, охренел: такой цифре, сука, тесно даже в голове! Кантонские расценки я помнил наизусть; начал перемножать — и бросил: хрен с ней, с точностью, порядок цифр и так ясен. Это не склад. Это золотой прииск, которому до сих пор не хватало дороги.

Уоткинс перестал улыбаться ещё на второй сотне тысяч и теперь молча шевелил губами — прикидывал объёмы трюма, как заправский менеджер.

Резанов моего восторга не разделял. Он шёл вдоль штабелей, как ходят по кладбищу, и жаловался. Промыслы, дескать, несут мех быстрее, чем Компания успевает вывозить: кораблей мало, вся логистика — на Охотск, а дальше обозами через Сибирь, год пути и половина цены на расходы. Старые партии лежат по десять лет и тихо преют. На бумаге Компания — богачка; на деле главный актив гниёт на краю света, и каждый сезон подваливает новые горы.

Тут я выложил свою схему — она была готова ещё с Ситки и отшлифована, как бизнес-план перед банкирами. «Эбигейл» берёт партию и идёт в Кантон; шкуры продаются через проверенных торговцев; Компания получает выручку, Уоткинс — фрахт и долю, я — свой процент за организацию и риск. Расчёт честный, бумаги — какие угодно.

И вот тут Его превосходительство, вчера сиявший над «Юноной», замялся, как гимназист у доски.

— Не положено, — выговорил он наконец. — Надо через Сибирь отправлять. Так заведено.

Я кивнул на уходящие в темноту штабеля.

— Кем заведено, тот пусть сам сюда и приедет нюхать. А торговля в Кантоне — дело, мол, тёмное? Лисянский с Уоткинсом только что расторговались там — любо-дорого.

— В Европе и Петербурге цены выше кантонских, —