Белая птица судного дня - Екатерина Витальевна Белецкая

изодрать одежду, и не окарябаться самому. Полз он поэтому медленно, подсвечивая путь фонариком, и подтягивая за собой рюкзак с барахлом; полз, и попутно посматривал перед собой. Всё-таки это завал, вдруг что полезное попадется по дороге? Через некоторое время кое-что и впрямь попалось, но в ценности своей находки Авдей усомнился. Это был обрывок старой-престарой картинки, причем не обычной, а вышитой разноцветными нитками на ткани, и попался этот обрывок Авдею под руку совершенно случайно. Авдей посветил на клочок ткани фонариком, слегка отряхнув от пыли, и задумался. На картинке был дом, но не такой, как в городе, а вроде как деревенский. Дом, и цветы с деревьями вокруг него. И надпись внизу — буквы знакомые, а слово непонятное. «Иссако», вот чего было написано на картинке. Чего это такое? Чёрт его знает. Но дом ничё так, подумалось Авдею. Вот бы в таком доме жить! С Викой, конечно. И можно мамку с папашей взять, ну и мелких. И даже бабку, чего её, бросать? Дом-то большой, места всем хватит. Там, наверное, комнат немеряно, у каждого своя комната была бы. Бабка бы с мелкими сидела. И деревья с цветами, мамкина радость. Она бы там цветы свои сажала и разводила. Не для города, а просто для себя. Хотя такого, наверно, не бывает. Это как тёткины сказки про тех парней, которые на машине за колдуном гонялись. Чьё-то воображение так поработало, наверно. Авдей вспомнил, как им объясняли разницу между роботами и людьми, вспомнил, как рисовал кособокую ромашку, за которую его похвалил учитель, и подумал, что этот дом, наверное, тоже вышил человек. Женщина какая-нибудь. От скуки. Вике ремень для приёмника ведь тоже кто-то вышил, верно? Ну и эту картину так же сделали. Он сунул клочок ткани в карман, и полез дальше.

Через некоторое время груда ломаного кирпича и плит пошла потихоньку под уклон, и Авдей понял, что он приближается к своей цели. Лезть оказалось утомительно, сложно, и он обрадовался, что путешествию скоро придёт конец. Проверил суровую нитку, которой отмечал дорогу — цела, не порвалась, и натянута не слишком сильно. Сойдет. Он полез дальше, и буквально через несколько минут луч его фонаря осветил не завал, а пустоту впереди, пустоту, из которой пахнуло на Авдея сырым смрадом и холодом. Куда более сильным холодом, чем в бывших подвалах Большого Дома.

— Тю, — сказал Авдей шепотом. — Фига се. Вон оно как. Эй! — негромко крикнул он, и его голос отозвался слабым эхом, словно впереди находилось какое-то большое пустое пространство. Собственно, так оно и было, пространство, которое Авдей пытался осветить фонарём, действительно оказалось пустым. Совершенно пустым. Авдей посветил наверх — и увидел, что верх перекрывают перекрученные, огромные двутавры и строительный лом, такой же, как на завале, и что через это месиво прорастают, и свисают сосульками вниз древесные корни, но минутой позже он понял, что это никакие не корни — образования, которые свисали с потолка, металлически отсвечивали, и были покрыты каплями влаги. Они лишь напоминали корни, а на самом деле были чем-то другим. Но вот чем, Авдей так и не понял.

И запах. Авдей сперва подумал, что принюхается, но почему-то принюхаться не получалось, кажется, смрад, которым тянуло снизу, стал даже сильнее. Говно сюда сливается, что ли? подумал Авдей, но, кажется, говно воняло как-то иначе. Авдей сморщил нос, чихнул, и стал осторожно продвигаться к самому краю обрыва, благо, что до края оставалось всего несколько метров. Добравшись до обломка плиты, удачно оказавшегося на краю, он лёг на этот обломок грудью, подполз к самому краю, и посветил фонариком вниз. Луч света, к сожалению, оказался слишком слаб, он таял в сырой смрадной мгле, но тётка говорила, что фонарик до дна не добьёт, и поэтому Авдей принялся светить на стену, примечая, куда привязывать веревку. Надо запоминать, учила тётка, тебе нужны железки какие-нибудь, выступы, за которые можно уцепиться, а ещё ищи площадки, на которых передохнуть можно, когда руки-ноги устанут. Первую веревку по верху будешь вязать, вторую — уже ниже, она почти тридцать метров длинной, до дна хватит.

Авдей снова чихнул, вытер нос рукавом, отполз немного от края, и стал оглядываться. Нашел подходящую арматуру, подёргал — железо сидело в груде мусора мёртво, значит, веревку можно будет привязать. Хорошо. Теперь схрон. Авдей осветил плиту, но подлезть под неё не было никакой возможности, и ему пришлось немного проползти по нитке обратно — прятать вещи на краю обрыва он счёл глупостью. Зарыл рюкзак и вещи в мусор, и решил, что на сегодня хватит. Нечего силы расходовать за просто так, пригодятся ещё. Он закрепил получше нитку, и пополз обратно, радуясь тому, что с каждым метром запах становится слабее, да и воздух вокруг вроде как потеплел. Нормально, думал Авдей. Справлюсь. Главное, чтобы там, внизу, нашлось чего-то действительно ценное, годное для Вики. А запах мерзкий — так и фиг с ним, потерпим. Когда дети мелкие серят, тоже воняет. И за папшей в туалете воняет. Притерпелся же? Ну, значит, и тут можно притерпеться. Переживём…

* * *

— Ну как? — спросила тётка, когда Авдей вернулся обратно. — Разведал?

— Нормально, — ответил Авдей. — Только воняет там. Тёть, а чего там так воняет-то?

— Не знаю, — ответила тётка. — Может, говно сливают. А может, ещё что.

— Говно, значит. Ну, я так и подумал, — ответил Авдей. — Может, нос чем-нибудь заткнуть себе?

— Дышать будет трудно, с заткнутым носом, — справедливо заметила тётка. — Когда лезть будешь, мышцы нагрузишь сильно, а им воздух нужен, а значит, и нос твой. Лучше так перетерпи.

— Ну, ладно. Только я чихаю с этого запаха, — признался Авдей.

— Сильно? — спросила тётка.

— Не то чтобы сильно. Раза три чихнул.

— Ай, ерунда это, — успокоилась тётка. — Это не сильно. Горло не заложило у тебя?

— Не, не заложило. Я ж не кашлял, — Авдей несколько раз глубоко вздохнул. — Только в носу от вони свербило.

— Знаешь, чего сделай? Нарви на улице полыни, — посоветовала тётка. — В тряпочку какую-нибудь заверни, и с собой возьми. Она пахучая, полынь, горький запах у неё, но приятный. Если будет невмоготу, полынь понюхай, да и ладно.

— О, полынь — это я знаю, — оживился Авдей. — Мамка на неё ругается, когда она на клумбах вылезает. Её на развалинах полно растёт, надеру,