Белая птица судного дня - Екатерина Витальевна Белецкая

— Ну, вот и решили, — обрадовалась Тётка-шепотуха. — Полынью и будешь занюхивать. Только прямо побольше нарви, чтобы запах долго держался.

— Сделаю, — пообещал Авдей. — Сказка-то будет, или как?

— Чего это ты сказки мои полюбил? — спросила с интересом тётка. — Раньше говорил, что вроде как сложные они для тебя.

— Чего полюбил? — Авдей задумался. — Ну… это… мне теперь кажется, что там вроде как немножко про меня получается. Что, может, я что-то сделал бы так же, как те парни. Или они, наоборот, как я, делают. Типа того.

— Ага, ясно, — тётка задумалась. — Про любовь ты просил — это из-за Вики, да?

— Ну типа что так и есть, — согласился Авдей. — Кто из них влюбился-то?

— Игорь влюбился. Помнишь, они на машине в город приехали, где девка на радио работала, а потом померла?

— Это когда они уехать из-за неё не могли? — вспомнил Авдей.

— Точно, — согласилась тётка. — Вот в эту девку Игорь-то и влюбился. По уши. Как ты в Вику, или даже больше.

— Так он ж померла, — возразил Авдей.

— И чего? Это сказка, а не быль, — ответила Тётка-шепотуха. — Так вот. Скажу тебе сразу наперёд, что Игорь оказался тот ещё идиот. Уехали они из того города, а он и говорит — не могу я эту девку забыть, ну никак. Девку, кстати, Машкой звали, если что. Стал Игорь тосковать, с лица спал, весь в печали. Ну, один из зомбаков ему и говорит: можно Машку твою оживить, с того света добыть, но ты, Игорь, три раза подумай, нужно ли оно тебе. На свете, говорит, есть девки и добрее, и краше, и, может, ты после другую свою судьбу встретишь, и счастье обретешь. Не, упрямится Игорь, хочу Машку, только Машку, и другая мне не нужна. Прямо люблю её — не могу. Если она заплачет — слёзы буду вытирать, если заругается — повинюсь, если засмеётся — это как второе солнце в небе для меня будет. Весь мир к ногам её положу, только бы её счастливой сделать.

Авдей в этот момент подумал, что да, так оно и есть. Он бы и сам к Викиным длинным гладким ногам весь мир положил, если бы мог. Правильно тут Тётка-шепотуха всё угадала, про его любовь.

— Ну, ладно тогда, отвечает ему зомбак. Твоя взяла. Надо будет нам в тот город вернуться, где она померла, и хотя бы волос еёйный раздобыть, чтобы твоему счастью быть. Поехали они, значит, в город, добыли Машкин волос…

— А как они его добыли? — спросил Авдей.

— После Машки вещей много осталось, — объяснила тётка. — И была среди тех вещей её парадная шляпа, с цветочками. Как она померла, шляпу ту в музей оттащили, иящик стеклянный закрыли. Игорь ночью в музей тот прокрался, и с цветочка одного волосок отцепил.

— Музей? Чего-то мамка про такое говорила, — Авдей задумался.

— Музей — это где вещи старинные хранятся, и на них любой посмотреть может, — объяснила тётка. — У нас их нет уже вроде. Вредоносного там много было, вот и позакрыли их все.

— Точно! — обрадовался Авдей. — Мамка говорила, что там вроде как платья были старинные, посуда серебряная, ложки всякие, вилки, ну и чего-то по дому, типа стеклянных банок, или типа того.

— Всё так и есть, — подтвердила тётка. — Только не банки, а вазы, цветы в них ставить.

— Вазы, да, — поправился Авдей. — Тёть, у Сан Митрича есть ваза, — вспомнил он. — В каморке его. Он там цветы сушеные держит.

— Да, да, так и есть.

— Тёть, а это, Вике тоже цветы надо? — сообразил Авдей.

— Умница. Да, надо, конечно, — подтвердила тётка.

— А вазу тоже? Где её взять-то? — Авдей нахмурился.

— Может, и есть у ней, — предположила тётка. — Если она красивая, то, значит, цветы ей уже кто-то, да таскал. Не в чашку же она их ставила? В общем, пока что ваза — не твоя забота, — сказала Тётка-шепотуха. — Ты дальше слушать будешь?

— Буду, — подтвердил Авдей. — Рассказывай.

— Так вот. Взял Игорь тот волосок, вернулся в машину, и поехали они все вместе к одному колдуну-старичку.

— Не к злому? — уточни Авдей.

— Нет, тот добрый был, — сказала Тётка-шепотуха. — Хороший, понимающий. Взял он волосок, и девку Машку по нему быстро обратно оживил, да от болезни злой полностью излечил. И стала Машка краше прежнего, и здоровей здорового. Привез её Игорь в новый город, и начали они вместе жить. Вот только… — тётка осеклась.

— Чего только? — поторопил Авдей.

— Да того, что Машка на поверку завистливой оказалась, жадной, и злой, — мрачно сказала тётка.

— Как та первая Машка, которая завидущая была? — вспомнил прежнюю сказку Авдей.

— Хуже, — ответила тётка. — Много хуже. Чего не удумает — сто крат себе желает, Игорем и его друзьями помыкает, себе всё лучшее требует, а сама ничего путного и не делает. Ни работы от неё не видно, ни деточки, только дай-подай, и иди, не мешай. Игорь с ней уже и так, и сяк, и наперекосяк, а нет — ничего на неё не влияет, только неудобство она всем доставляет. Он уж и так старался, и этак — то золота ей приволочет, на шею и на руки нацепить, то серебра, то платья красивые, то туфли, но всё Машке было мало. Чего же ты хочешь, ненаглядная моя? спросил как-то Игорь. Всё для тебя делаю, золотом осыпаю, в шёлк и серебро одеваю, а тебе всё не так. Хочу, отвечает ему Машка, чтобы ты имя моё прекрасное на полнеба звёздами золотыми написал. Вот сделаешь такое чудо, тогда вся твоя буду, ругаться перестану, ребеночка рожу, да хозяйкой хорошей стану.

— Круто, — восхитился Авдей. — Сильная девка.

— Сильная-то сильная, но сам подумай — для Игоря какова такая цена? — спросила тётка. — Стал он друзей о помощи просить, а те говорят — ну, так и быть. Поможем, чем сможем, а чего не можем, тем не поможем. Понаделали они звездных фонарей, в небо запустили, да небеса Машкиным именем осветили, — тётка снова замолчала.

— И чего?