Фантастика 2026-184 - Игорь Алмазов

— Считаю, — согласился я.

Я сидел и слушал себя. Ждал. Голос молчал.

Он сказал одно слово, когда этот разговор только начался. «Опасность». Больше ничего. Я ждал второго сигнала весь разговор, и второго не было.

Значит, опасность не в этой комнате. Не в этих людях и не в этих трёх бумагах. Она где-то рядом, но не здесь.

Ладони у меня были сухие, и это тоже что-то значило. Тело обычно понимает раньше головы. Сейчас тело было спокойно.

— Хорошо, — сказал я. — Мне нужно время.

— Сколько? — спросил Тарасенков.

— Три дня, — сказал я. — И копии договоров сейчас.

Тарасенков сложил листы обратно в папку. Аккуратно, ровняя края.

— Копии подготовит юрист, — сказал он. — Это пока черновики. Я не даю черновики на руки, вы же понимаете. Потом скажут, что мы что-то подменили.

Я кивнул, ну конечно.

Он дал мне посмотреть, но не дал забрать. Значит, второй договор не должен покидать этот кабинет в бумажном виде.

— Тогда и подписывать буду по чистовику, — сказал я. — С нашим юристом.

— Разумеется.

Старовойтов наконец повернулся от окна.

— Александр Александрович, — сказал он. — Я вам одну вещь скажу по-человечески. Без завода этот город умрёт за десять лет. Вы это знаете лучше меня, вы у себя видите, кто остаётся, а кто уезжает. Завод даёт рабочие места, даёт бюджет городу.

— Знаю, — сказал я.

И правда знал. У меня в приёмном отделении это видно лучше, чем в любой статистике. Молодых почти нет. Есть старики и есть дети стариков, приехавшие на похороны.

— Так не мешайте, — он поднялся. — Или хотя бы не мешайте с той стороны, с которой не разбираетесь.

Мы вышли из кабинета. В коридоре пахло свежей краской и чем-то кислым под ней. Лену привели через пять минут.

— Всё в порядке? — спросил я.

— Да, — сказала она. — Меня по цехам водили.

Мы попрощались у административного корпуса. Тарасенков пожал мне руку. Старовойтов сказал что-то про «жду решения» и ушёл к своей машине.

Костя ждал за воротами, у обочины. Внутрь его так и не пустили.

Мы сели, я закрыл дверь. И только тогда выдохнул.

— Костя, поехали, — сказал я.

Машина тронулась, я достал диктофон и выключил его.

— Саш, — Лена открыла тетрадь на коленях. — Я всё записала, что видела.

— Читай.

Первый цех это упаковка, там было пусто, ещё даже оборудование не распаковали. Второй цех это был склад сырья.

— В третьем меня дальше входа не пустили, — сказала она. — Но я успела посмотреть.

— Что там?

— Синие бочки, литров по двести. И маркировка.

— Какая?

— Я не поняла, — призналась она. — Буквы латинские, и цифры. А ещё там стоял рабочий в респираторе.

— Полнолицевой? С двумя фильтрами?

— Как маска, на всё лицо, — она показала рукой у щеки. — И такие штуки по бокам.

— А тот, кто тебя вёл?

— А он без ничего, — сказала она. — Совсем. Я спросила, он сказал, там ничего опасного, это по регламенту положено.

Один человек в полной защите. Второй рядом с ним в рубашке. Так бывает, когда защита нужна только тому, кто работает с веществом. И только тогда, когда работа идёт.

— Ещё что?

— График смен, — Лена перевернула страницу. — На стене висел, в коридоре. Ночные расписаны на месяц вперёд.

Я повернул голову к ней.

— Точно ночные?

— Точно. С восьми вечера до восьми утра, фамилии. Я не всё успела, но там до тридцатого числа всё заполнено.

Завод не запущен. Они всё ещё собирают все разрешения и бумаги. А ночные смены уже есть.

— И последнее, — сказала Лена. — Это, наверное, ерунда.

— Говори.

— В раздевалке объявление висело о наборе, — она посмотрела в тетрадь. — Требуются лаборанты-химики с опытом органического синтеза. Зарплата от ста пятидесяти тысяч.

Это очень солидная сумма для Аткарска. И зачем им химик? Удобрения смешивают, их не синтезируют. Для смешивания нужен технолог и лаборант с техникумом.

— Лена, — сказал я. — Тетрадь никому не показывай. И не переписывай заново, набело.

Лена закончила читать, и отдала мне свои записи. Мы вернулись в больницу к пяти. Я отправился к себе в кабинет.

Почему молчит голос? Мне бы пригодились ещё какие-то подсказки о том, что вообще происходит.

Надо было решить ещё пару рабочих вопросов, и я отправился в приёмное отделение. Там суетился Шарфиков.

— Саш, ты вовремя, у меня тут что-то странное.

— Что такое?

— Парня двадцатилетнего направил с домашнего вызова. Не понимаю, что с ним, но что-то не так.

На кушетке в приёмном отделении действительно сидел молодой парень. Худой, в футболке, с дрожащими руками. И очень бледный.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Артём. Артём. Вы это… там дверь, там за дверью, вы посмотрите, я не могу.

Речь сбивчивая, очень непонятная.

— Пульс сто сорок, — сказал Шарфиков. — Я мерил три раза. Давление сто пятьдесят на девяносто.

Я посветил фонариком в глаза. Зрачки были широкие, на свет не реагировали.

— Артём, вы спали когда последний раз?

— Не, я не спал, я не хочу, мне не надо, — он замотал головой. — Мне работать надо. Я работал.

Я взял его за руку. Кожа была сухая и горячая.

— Где вы работаете?

Он посмотрел мимо меня, на дверь.

— Там, — сказал он. — Ну, там.

Больше ничего внятного я не получил.

— Родители его сказали, что он просто переутомился, — сказал Шарфиков. — Мол учится заочно, работает.

Мидриаз, тахикардия сто сорок, гипертензия, третьи сутки без сна, тревога с идеями преследования, сухость во рту, тремор. Это не переутомление.

— Кровь, ЭКГ, глюкозу, электролиты, — сказал я. — И терапию симптоматически. Ночь пусть лежит здесь, никуда не переводите.

— Саш, а что это?

— Интоксикация, — отозвался я. — И из-за неё вегетативный криз. Изотонический раствор пусть в терапии не жалеют.

— Чем интоксикация?

— Не знаю, — честно сказал я. — Поэтому и не переводите.

Шарфиков кивнул и занялся оформлением, а я полистал журнал приёмного отделения. Нашёлся похожий случай, мужчина, тридцать один год. «Вегетативный криз». Тахикардия, тревожность, отпущен