Фантастика 2026-184 - Игорь Алмазов

— «Наверное»?

— Мы не обсуждали.

— Значит, на Кирюху оформляется ИП, машина, договоры с клиентами и все деньги, — сказал я. — А ты вносишь двести тысяч и остаёшься человеком, который «помогает с организацией». Кирюха — твой друг, я знаю. Но объясни мне, как ты через год докажешь, что эта газель на треть твоя?

Чердак почесал голову.

— Никак, — сказал он.

— Правильно. Дальше. Как делите прибыль?

— Ну на троих.

— Поровну?

— Ага.

— Кирюха будет крутить руль двенадцать часов в сутки. Лёха будет таскать ящики. Ты будешь звонить по телефону и вести таблицу. Прибыль — на три равные части?

— Это несправедливо, — признал он.

— Это неважно, справедливо или нет. Важно, что вы этого не обсудили, а значит, обсудите через полгода. И обсуждать будете уже не как друзья, а как трое мужиков, которым не хватило денег.

Чердак посмотрел на меня.

— А что делать-то? — спросил он. — Ты говоришь, не влезать?

— Я не говорю не влезать, — сказал я. — Перевозки в нашем районе — нормальная тема. Кирюха действительно знает дело, а это самое важное. Из этого может выйти хороший бизнес.

— Тогда что?

— Только на бумаге, — сказал я. — Всё. Доли, кто чем занимается, кто сколько получает и за что, кто отвечает. И самое важное в договоре с друзьями — это не как делить прибыль. Это как разойтись, когда кому-то из вас надоест или прижмёт. Ты через год можешь захотеть свои двести тысяч назад, потому что ребёнок, потому что жизнь. И у тебя должно быть написано, как ты их получишь.

Чердак медленно кивал.

— Хочешь — пусть придут ко мне, — добавил я. — Втроём, вместе сядем и я с ними поговорю. А потом покажем Михаилу Борисовичу, он посмотрит бумагу глазами юриста, за небольшие деньги.

— Он же адвокат, это дорого.

— Договоримся.

Чердак выдохнул.

— Понял, — сказал он. — Значит, пока думаем.

— Пока думайте, — согласился я. — И вот что, не думай, что я против. Я не против. Я против того, чтобы твоя дочь через год спрашивала маму, почему папа не разговаривает с дядей Кирюхой.

— У меня сын будет, — машинально сказал Чердак. — Никаких дочек.

— Тем более.

— Саня, брат, спасибо! — сказал Чердак. — Ты мозг, как обычно!

Он встал и вышел из кабинета.

После его ухода я решил ещё ряд дел, а потом решил сходить к Марье Ильиничне.

Она уже закончила приём, и заварила чай. Увидела меня и улыбнулась.

— Александр Александрович, — сказала она. — Садитесь. Как раз свежий.

— Не откажусь.

Она поставила передо мной кружку.

— За медсестру и стол спасибо, — сразу же сказала она. — Светочка прекрасная девушка, и работать мне стало проще. Сейчас она на участке. Мы уже разобрались с половиной адресов.

— И?

— И ничего, — она села напротив. — Все препараты на месте. Упаковки целые, блистеры расходуются по графику. Я проверяла остатки и сверяла с датами выдачи. Недостачи нет.

— Все пьют?

— Все, кого я видела своими глазами, — уточнила она. — Я не наивная, Александр Александрович. Кто-то мог показать мне полный блистер и выкинуть таблетки в форточку. Но следов того, что кто-то препараты уносит, продаёт или собирает, я не нашла. А это я бы увидела.

Значит, пока ничего. Что ж, будем искать, для Лили очень важно найти виновного.

— Спасибо, — сказал я. — Вы очень много сделали.

— Остальные пройду позже.

Мы помолчали, каждый наслаждаясь чаем.

— Марья Ильинична, — сказал я. — А как вы вообще в медицину попали?

— Случайно. Я в училище пошла, потому что там общежитие давали. Родом я из деревни, семь человек детей, а я старшая. Мне надо было куда-то уехать, чтобы младшим еды больше осталось.

— А потом?

— А потом я попала на практику в тубдиспансер и поняла, что мне не страшно. Всем было страшно, а мне нет. Ну и осталась.

— А тюрьма?

— Колония, — поправила она. — Двенадцать лет в медчасти. Туберкулёз там был как насморк, у каждого второго. Вот там я и научилась.

— Чему именно?

Марья Ильинична подумала.

— Не верить на слово и не бросать человека, — сказала она. — Это, вообще, две вещи, которые обычно не сочетаются. Обычно человек либо доверчивый и добрый, либо недоверчивый и злой. А надо уметь одновременно.

— А потом перевелись сюда?

— Потом мужа перевели, а я за ним, — она пожала плечами. — Он умер девять лет назад. А я осталась.

Снова помолчали.

— Здесь, знаете, особые люди, — сказала она через минуту. — В Аткарске. Они в таблетки не верят. Вообще. Они верят в баню, в самогон и в то, что «само пройдёт». Но врачу они верят.

— Странная комбинация.

— Никакая не странная. Они не лекарство пьют, Александр Александрович. Они вам верят и поэтому пьют.

Она посмотрела мне в глаза.

— Так что всегда помните это.

Я кивнул. Мы ещё немного поговорили о пустяках, и я ушёл.

После поликлиники отправился в администрацию, там тоже меня ждала работа.

Старовойтов поймал меня в коридоре на выходе. Разумеется, случайно. Мэр вообще очень много ходит по коридорам своей администрации и очень часто там кого-то случайно встречает.

— Александр Александрович! — он раскинул руки, как будто мы не виделись год. — Вот удача. Вы уже приняли решение?

— Пока думаю.

Старовойтов улыбнулся.

— Думайте, думайте, — сказал он. — Дело серьёзное, торопиться нельзя. Только помните одну вещь.

— Какую?

— Вы всегда говорили, что любите людей, — он чуть наклонил голову. — Что вы за них. И я вам верю, я вас за это уважаю. Так вот завод — это тоже для людей. Для всего города. Рабочие места, налоги. А из налогов, между нами, и медицина ваша. Новое оборудование, ремонт корпуса, всё оттуда.

— Я знаю, откуда идут налоги.

— Так и я про это, — он развёл руками. — Не для себя же прошу.

Я посмотрел ему в глаза.

— Я думаю о людях, — сказал я. — Именно поэтому и не тороплюсь.

Улыбка на секунду стала чуть тоньше.

— Хорошо сказано, — одобрил он. — Вот и славно.