Нигредо. Созданный из пепла - Ника Грумет

А Дикая Охота? Добычу нужно ловить живой, а он сжёг шестерых, двадцать семь очков сгорели и рассыпались пеплом. Шесть обелисков, силы которых Отец должен был забрать после Охоты…

Он и без того хотел провалиться сквозь землю, исчезнуть, лишь бы не испытывать больше этого позора, но только сейчас заметил позади себя Марианну. Она таилась в тени деревьев и видела произошедшее от начала и до конца. Ясно видела его попытки спасти Пандору. Все внутренности болезненно сжались, волосы на затылке встали дыбом, а руки задрожали. Это был первый раз, когда он испытал настоящий страх.

Теперь он знал, что это такое.

Он встретился взглядом с безэмоциональными оранжевыми глазами Марианны, виднеющимися за полупрозрачной чёрной вуалью, и подумал, что лучше бы его так и оставили скитаться в полях. Если он оказался там, значит, заслужил.

Выражение лица Марианны было таким же умиротворённым, как всегда, но Илларион был уверен — она жалеет, что не может убить его на месте. Сначала нужно дождаться окончания Дикой Охоты, и только затем предстать перед королем, чтобы тот вынес приговор. Илларион нарушил самый строгий запрет — присвоил силы обелисков, предназначенных королю, себе. Неважно, что не поглотил их. Он их убил. Нет обелиска — нет и его силы. Всё просто. И из-за чего-то такого простого его теперь ждёт самое худшее наказание. Он даже не знал какое: в кодексе этого не прописывали. Никто до Иллариона попросту не решился бы на такой ужасный проступок.

Люди так любят делать глупые поступки. Он ничем не отличался от них. Он совершил глупый поступок, потому что был беспросветно глуп сам. Другой причины нет.

Илларион плохо осознавал, что с ним происходило следующие несколько дней, рассудок затуманила тяжёлая ноша вины, чувства заволокла вязкая непроглядная пелена. Он лишь помнил, что находился в сыром и холодном помещении, отделённом от других решёткой и каменными стенами, где пахло плесенью и гнилью, пока остальные жители замка праздновали окончание Дикой Охоты. Еды и воды не было, Илларион жалел, что они ему не требовались. Лучше умереть от голода, чем дождаться, когда герой, спасший однажды целый континент, казнит Иллариона собственными руками.

Умереть от рук Отца было огромной честью. Но почему тогда это тяжёлое, ужасно вязкое, словно болотная тина, чувство тянет его тело к земле, не дает вдохнуть и поднять голову? Это был не страх. Страх исчез, как только за ним захлопнулась ржавая дверь камеры. Названия его Илларион не знал, и от этого грудь сдавливало ещё сильнее. За пятнадцать лет жизни за пределами полей он даже не успел толком понять и изучить смертных, но теперь уже не сможет никогда.

Смертные чувствуют то же самое, когда их и без того короткая бессмысленная жизнь внезапно оканчивается? Иллариону, наверное, было даже хуже: его жизнь могла быть куда дольше, чем у других. И все возможные тысячелетия своего существования он уничтожил одним-единственным нелепым поступком.

Люди были поистине глупы. Илларион не был исключением, как бы ни верил в это прежде.

Приговоры за такие ужасные преступления выносились прямо в тронном зале. Посреди самого огромного помещения центральной части замка стоял лишь высокий трон, остальное свободное место занимали сотни рядов сержантов, эсквайров и рыцарей. Король молчал, наблюдая, как принцесса Марианна ведёт к нему Иллариона, одетого в рваную одежду нищих, остальные также хранили молчание. Здесь право говорить имел только король.

Никому не было дозволено видеть лица Модеста Розенкрейца, он всегда и везде носил чёрную накидку с объёмным капюшоном, полностью покрывавшим его голову. Даже поднять глаза в его присутствии считалось оскорблением. Лицо спасителя Муспельхейма было столь же священно, как сами небеса. Он безмолвно восседал на массивном троне, окутанном шипастыми лозами роз, что четыреста лет назад вырезали тонкими инструментами из огромного кристалла чёрного агата, и не двигался. Даже грудь, казалось, не вздымалась от вдохов. Будто не сам король сейчас восседал перед своими подданными, а его скульптура. Никому, наверное, даже не было дозволено узреть его священный настоящий облик, даже скрытый за тёмными одеждами.

Когда преступника вывели в центр зала, Модест, по-прежнему не издавая ни звука, легко махнул рукой. Один из главных рыцарей, следуя команде, бросил свёрток к ногам Иллариона. Это была маленькая котомка с самыми необходимыми вещами, которую преступника заставили собрать, прежде чем заковать в кандалы и отправить в подземелье. Голова Иллариона была забита всеми возможными ужасными исходами и чувствами, поэтому он едва ли помнил, как собирал все эти вещи, и только сейчас вдруг задумался: если его ждёт смертная казнь, к чему этот мешок? Озарение снизошло почти сразу: есть вещи похуже смерти. Разумом он уже был готов ко всему, но точно не сердцем. Отделаться быстрой смертью, как он и желал, будет слишком просто. Для такого грешника, как Илларион, это будет не наказанием, а высшим даром.

Вдруг его снова отправят на поля Иару? Нет… Что угодно — только не туда! Пусть его хоть сотню тысяч раз ежедневно будут разрезать на тысячи маленьких кусочков и поить кислотой. Только не снова!

Он едва сдерживал отчаянный, рвущийся прямо из груди крик, невидящим взглядом сверля маленький холщовый мешок в попытках убедиться, что он ему мерещится, когда могильную тишину, царящую в тёмном тронном зале, разрезал медленный грохочущий голос короля. Из узких высоких окон пробивались лишь тонкие полосы света, падающие куда-то за трон. С каждым сказанным королём словом Илларион всё больше жалел, что вообще однажды появился на свет.

— Из всех преступлений, перечисленных в законах Кодекса Муспельхейма, ты совершил самое тяжкое. Пятнадцать лет я держал у себя бездарное на вид дитя в надежде увидеть от него силу, не сравнимую ни с какой из существующих. И наконец, увидел. Но слишком разрушительной она оказалась. Содержать тебя дальше, сын мой, не могу я больше. Твоей силе нужно другое применение, но в этом мире не найтись ему.

Все звуки вокруг стихли: не было слышно даже дыхания сержантов и шелеста листьев за окнами. По крайней мере, так казалось Иллариону. Лишь звенящая тишина впивалась в его мозг через скрытые под длинной серой чёлкой уши.

В этом мире… Разве есть другие? Но в какой тогда ему велят отправиться? Задать вопросы вслух он не посмел бы, а Модест продолжил выносить приговор, не давая ни минуты на рассуждения:

— Прежде только эсквайры и рыцари могли услышать то, что я поведаю сейчас, но с ходом времени