Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения - Реджинальд Бретнор

старались ей посочувствовать. Хундхаммеры и Людезинги были особенно внимательны, приглашали её на ужин и обед, и предполагали, что, возможно, поражённый амнезией, он ушёл и в конечном итоге будет найден в каком-то далёком городе, или, подавленный их недавним осуждением — о котором они теперь искренне сожалели, — просто сбежал, пока всё не утихнет. Они пытались убедить её сообщить об этом в полицию и в ФБР, или, по крайней мере, разместить объявление «Возвращайся домой, Папа. Всё прощено» во всех газетах. Одна лишь проницательная миссис Лаубеншнайдер, имевшая собственное представление о том, что могло произойти, держала свои подозрения при себе, чтобы пощадить чувства Мамы.

Что касается самой Мамы Шиммельхорн, она не обращала внимания ни на кого из них.

— Фсё это фздор! — заявляла она. — Йа скашу фам, где этот старый козёл — гоняется за голыми женшшинами, фот где! — В этот момент она всегда вставала, устрашающая в своём гневе, поднимая свой чёрный зонт, её жёсткое чёрное платье потрескивало. — Просто подошдите, пока он фернётся домой. Йа ему парасолю ф рёбра фоткну!

Малыш Антон, когда он заехал к ней по пути в Европу, как обещал, был не так оптимистичен. Зная своего двоюродного дедушку очень хорошо, он не исключал возможности того, что Мама права, но почему-то не мог выбросить из головы мысль о том, что Морва Полдракон была ведьмой. Он поделился своими опасениями с миссис Лаубеншнайдер, которая заверила его, что они отнюдь не беспочвенны — без сомнения, Папа Шиммельхорн был заколдован, но как именно, она не знала. Когда Малыш Антон спросил её, может ли она состряпать какое-нибудь контрзаклятие, та грустно покачала головой и сказала, что магия мисс Морвы гораздо сильнее её собственной, которая на самом деле не простиралась дальше вплетения гексен-знаков в специальные ошейники от блох.

— Что ж, — сказал Малыш Антон, сильно обеспокоенный, — не думаю, что нам действительно следует предпринимать какие-либо резкие действия. Почему бы не подождать, пока я вернусь из Европы — это займёт всего две недели, — а затем, если он всё ещё будет числиться среди пропавших без вести, позабочусь о том, чтобы все возможности моей компании были задействованы. Мы найдём его, если только это вообще возможно.

Миссис Лаубеншнайдер уныло покачала головой.

— Может быть, — сказала она, — будет слишком поздно — вероятно, уже слишком поздно.

Малыш Антон отправился в Европу в не слишком оптимистичном настроении, и вернувшись через две недели, не нашёл ничего, что могло бы его ободрить. Папа Шиммельхорн, разумеется, не объявился, и даже если Мама всё ещё была абсолютно уверена, что он появится, её друзья имели на этот счёт совсем другое мнение. Все они были в доме, когда «роллс-ройс» Пенг-Плантагенета подъехал к бордюру и, к изумлению уличных мальчишек, выпустил его наружу из своего чрева.

Мама сообщила ему плохие новости у двери и проводила в гостиную, где висели два портрета — её и Папы, — выполненных в классическом старинном китайском стиле, с сувенирами из его путешествия в альтернативную вселенную, где драконы и имперский Китай процветали в полном согласии. Хундхаммеры, смотревшиеся явно похоронно, сидели на резном викторианском диване; Людезинги, выглядевшие мрачно смирившимися, занимали стулья под портретами; Миссис Лаубеншнайдер с несчастным видом пребывала на заднем плане, теребя то, что, как она надеялась, было мощным браслетом-оберегом от порчи.

Малыш Антон посмотрел на них и сразу решил, что нужно что-то сделать, чтобы поднять боевой дух. Он занял кресло, на которое указала Мама Шиммельхорн, наклонился вперёд с самой очаровательной из своих улыбок и сказал:

— Право же! Вы ведь не держите себя в руках, не так ли?

Пастор Хундхаммер покачал своей огромной седой головой за всех них.

— Ну что ж! — просиял Малыш Антон. — Тогда есть только один выход — вам всем нужно немного взбодриться. Уже поздно, и я осмелюсь предположить, что вы планировали пригласить мою любимую двоюродную бабушку на ужин. Я так и думал. Что ж, я предложу кое-что другое. Почему бы нам сначала не выпить здесь, а затем я повезу вас всех в самый дорогой ресторан в городе за счёт Пенг-Плантагенета? Знаете, то знаменитое французское место — La Grenouille d’Or. Мы все можем поехать на «роллс-ройсе».

Миссис Лаубеншнайдер немного истерично запротестовала, что именно там ужасная ведьма...

Мама Шиммельхорн подавила её взглядом.

— Ах, как ты праф, Малыш Антон! Мне не нушно фзбадрифаться, потому что йа обладаю здрафым смыслом, знаю Папу более шестидесяти лет, унд потому не фолнуюсь. Но остальным из фас йа пойду принесу дер шнапсу для фзбодриться, унд мошет быть, Фрида... — она посмотрела на миссис Хундхаммер, — помошет с канапе, а Малыш Антон отфезёт нас на хороший лягушачий ужин.

Не зря было сказано, и не раз, что Мама Шиммельхорн выглядит как нечто среднее между «Матерью Уистлера» и Судным днём, поэтому люди редко спорили с ней, когда она принимала решение. И сейчас перспектива поужинать в заведении, ставшем самым модным в Нью-Хейвене, и прибыть туда на «ройсе» с шофёром, помогла подавить любые затянувшиеся протесты, а Малыш Антон сразу же взял нить разговора в свои руки, рассказывая им шутки и интересные анекдоты о том, что случилось с ним в Париже, Осло, Женеве, Гонконге и Сингапуре.

Вскоре Мама вернулась, неся поднос с бутылкой хорошего шотландского виски для него, шнапсом для себя и Германа Людезинга, и графином скромного портвейна для пастора и дам. Фрида Хундхаммер последовала за ней с другим подносом, полным таких вкусностей, как маринованная сельдь, копчёные устрицы и разнообразные сыры. Вскоре мрачность если и не пропала полностью, то, по крайней мере, значительно рассеялась, и к тому времени, когда они были готовы идти ужинать, все повеселели, а Мама, которая ещё раньше успела приложиться к шнапсу, пребывала в благодушном состоянии.

Малыш Антон взял тайм-аут на то, чтобы позвонить в ресторан, и так впечатлил мадам именем Пенг-Плантагенета, что она приказала старшему официанту выйти наружу, чтобы сопроводить их. Она сама встретила их у двери, разве что не присев в реверансе, и заверила, что у них будет самый лучший столик в заведении, не говоря уже о самых опытных официантах, и, приписывая очевидную нервозность миссис Лаубеншнайдер американскому страху перед поеданием лягушачьих лапок, превознесла их гастрономические достоинства в выражениях, которые сделали бы честь Брилья-Саварену{55}.

Их столик находился в полууединенной нише, и чтобы добраться до него, им нужно было пройти мимо огромного аквариума