Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения - Реджинальд Бретнор

мы. Мои лягушки были специально генетически сконструированы так, что мальчикам и девочкам не нужно собираться вместе. Мои самки лягушек откладывают икринки среди кувшинок, и только особые джентльмены-лягушки приходят и оплодотворяют их. Разве это не мило?

Морва снова надела своё нижнее бельё, слаксы и свитер. Из шкафа она достала что-то похожее на маленькую переноску для кошек. Она засунула в неё слабо извивающегося Папу Шиммельхорна. К этому времени он был в состоянии полного шока. Он попытался издать протестующий квак, но потерпел неудачу.

— А теперь, — сказала она, — мы идём в гости. Вы познакомитесь со всеми своими милыми новыми друзьями.

Она продолжала говорить с ним всю дорогу до своей машины и пруда с лягушками мадам. Там она отперла калитку и отнесла его к дальнему концу пруда. Затем открыла дверцу переноски и вытащила его.

Была прекрасная весенняя ночь, в небе светила большая полная луна.

— К этому времени ваши задние ноги уже должны работать, — обратилась она к нему; и он послушно опробовал их. Результатом стал неумелый, но вполне уверенный прыжок. — Вот! — сказала Морва. — Через минуту или две вы будете как новенький.

Она подождала, напевая сентиментальную маленькую песню о любви, и наконец сказала:

— Теперь попробуйте ещё раз.

Он прыгнул, гораздо успешнее, и его отчаянное кваканье прозвучало, как голос потерянной лягушачьей души.

Морва указала на пруд перед ним.

— Смотрите, — уговаривала она. — Просто поглядите на эти чудесные кувшинки!

Папа Шиммельхорн посмотрел. Он увидел кувшинки — а между ними, на поверхности воды, сверкающие в лунном свете, тысячи и тысячи свежих лягушачьих икринок.

Она подняла его.

— Прыгай к ним, нобелиат! — приказала она. — Делай своё дело!

И бросила его далеко в воду.

Затем, посмеиваясь, заперла за собой калитку и поехала домой, удовлетворённая тем, что не только избавилась от надоедливого субъекта, но и почти наверняка решила проблему гораздо более крупных лягушек для клиентов мадам.

Вряд ли что-то может быть столь глубоко травмирующим для мужского эго, как превращение в лягушку, а когда эта трансформация происходит почти без предупреждения, во время едва сдерживаемого сексуального предвкушения, да ещё сотворённая женщиной, ответственной за возбуждение, её эффект умножается по меньшей мере втрое. Папа Шиммельхорн довольно смутно понимал, что с ним произошло, но он был так ошеломлён, что весь ужас положения очень долго проникал в его сознание, к которому герр доктор Юнг относился с таким малым уважением. По пути к пруду он даже не удивился, что в лягушачьем облике его умственные способности, казалось, не пострадали, и когда Морва Полдракон бросила его в воду, единственной мыслью Папы было добраться до твёрдой земли.

Через мгновение он понял, что на удивление хорошо плавает, и что именно его длинные, мощные задние ноги со всеми перепонками позволяли ему это. Сама мысль об этом добавила ему ещё больше отчаяния, и когда что-то подсознательно подсказало ему направиться к ближайшей кувшинке, он так и сделал. К счастью, это была очень большая кувшинка, достаточно большая, чтобы выдержать его вес. Неуклюже он забрался на неё, издал несчастное, глубокое басистое «квва-а-ак» и опасливо огляделся. Огромная, равнодушная луна смотрела на него сверху, и повсюду вокруг он теперь слышал голоса своих собратьев-лягушек, затянувших свою песнь. Он почти не заметил, как из его пасти выскочил длинный язык, ловя жирную муху, которая неосторожно попала в зону досягаемости. Затем, на мгновение, его охватило отвращение, потому что она действительно была довольно вкусной.

Некоторое время он просто сидел там, рассеянно ловя случайных насекомых.

«Либер готт! — подумал он. — Я был глуп. Фрау Лаубеншнайдер оказалась права. Может быть, когда вернусь домой, я скажу ей, что сожалею...»

Затем Папа вспомнил, что в данный момент его шансы вернуться домой были равны нулю, и если бы он не был лягушкой, то, несомненно, издал бы совершенно немужской всхлип. Он принялся без особого понимания ломать голову над проблемой, как выбраться из своего нынешнего затруднительного положения. Казалось, что решения не было. Его гений, извивающийся в подсознании, не предложил никаких идей, и Папа понял, что даже если бы он их предложил, у него всё равно не было оборудования, чтобы их реализовать. У него не имелось никакого способа, которым он мог бы общаться. Лягушки вокруг него, определённо, не являлись телепатами, поскольку не обращали внимания на его безмолвные муки. Передние лапы не были приспособлены для написания хотя бы сигнала SOS или обращения с научными приборами — даже если бы такие приборы вдруг оказались ему доступны.

Вскоре он впал в тупую апатию, и именно в этом состоянии начал осознавать тонкие сообщения, доносимые тёплым ночным ветерком — послания от тысячи самок-лягушек, сообщавших ему, что поверхность пруда кишит прекрасными новыми лягушачьими икринками, просто жаждущими его внимания. Он боролся с ними, но сообщения продолжали усиливаться. Он начал чувствовать смутные порывы...

Мысленно он отшатнулся, испытывая отвращение к самому себе.

«Вас ист? — подумал он. — Я мужчина, а не лягушка!»

Папа посмотрел вниз, на видимую часть своей новой анатомии, и понял, насколько ошибался. Он мучительно квакнул.

Тонкая, неслышимая песнь самок-лягушек и их будущих потомков продолжала преследовать его, и желания, которые они вызывали, усиливались.

Будь Папа обычным жизнерадостным самим собой, он, без сомнения, отмахнулся бы от них без задней мысли. Но это было не так. Его основательно травмированное эго оказалось слишком ослаблено, чтобы справиться с натиском весны и матери-природы а равно и с желаниями его бесчисленных товарищей.

Сразу после полуночи он спрыгнул с кувшинки и, захлёбываясь от стыда, вопреки своей воле начал делать то, что с удовольствием делал бы любой нормальный лягушачий парень. «Готт ин химмель! — вопил его разум. — Это хуже, чем быть лауреатом Нобелевской премии».

Только тот факт, что у лягушек нет слёзных протоков, удержал его от рыданий брошенного ребёнка.

Усилия Папы Шиммельхорна, предпринятые им в течение остатка ночи, нисколько не уменьшили его ужасных страданий. Когда он начал грубо расталкивать более мелких самцов-лягушек, то обнаружил, что, к сожалению, не способен остановиться; и по мере того, как ночь тянулась дальше, его силы в результате безостановочной деятельности начали истощаться, и теперь он уже с предвкушением ждал случая, когда ему подвернётся новая сочная букашка. На рассвете он направился к берегу, нашёл уединённое место под выступающим камнем и позволил себе вздремнуть. Ему тут же приснились кошмары, в которых ужасная ведьма, ничем не похожая на Морву Полдракон,