Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения - Реджинальд Бретнор

к мадам, разумеется, не к Маме Шиммельхорн (которую, несомненно, предупредила её подруга миссис Лаубеншнайдер), и даже не в полицию. Какой, чёрт возьми, смысл быть первоклассной ведьмой с чёрным поясом, если ей приходится терпеть такую ерунду? Бабушка не бабушка, сказала она себе, но она положит этому конец, даже если ей придётся навсегда положить конец самому Папе Шиммельхорну.

Такая возможность не заставила себя долго ждать. Как только Малыш Антон отправился в путь, Папа Шиммельхорн тщательно спрятал большую часть полученных двадцати тысяч в боковой карман «Стэнли» и, усадив на колени Густава-Адольфа, принялся составлять план кампании.

— Мы долшны быть вумными, Густав-Адольф, — заявил он. — На какое-то фремя никаких маленьких дер щипкофф сзади и никаких телефонных зфонкофф поздно ночью, чтобы она не злилась. Мы долшны быть чисто делофыми, как обычные шфейцарские банкиры.

— Ну да, конечно, — проворчал Густав-Адольф на кошачьем.

— Мошет быть, йа начну зафтра, когда Мама пойдёт в церкофь. Сначала йа пошлю Морве милое письмо, полное изфинений. Скашу ей, что, мошет быть, йа и грязный старикашка, как гофорит Мама, но у меня доброе дер сердце. Сначала йа ничего не скашу о дер спермобанке — только о Малыше Антоне и Пенг-Панфлажолете, унд о том, что йа гений. Йа скашу ей, что слышал, что она тоше гений ф генетике, унд что Пенг-Панфлажолет начинают большую научную программу и хотят её нанять.

Густав-Адольф одобрительно замурлыкал, и в течение следующего часа они обсуждали различные аспекты плана. Затем Папа Шиммельхорн поднялся наверх, стащил со стола Мамы её лучшие листы бумаги для писем и уселся сочинять своё послание.

Это был необычайный документ. Он унижался. Он неоднократно извинялся. Он объяснял, что, несмотря на свой преклонный возраст, всё ещё не застрахован от очарования поистине красивых женщин, и как иногда избыток энтузиазма вынуждал его выходить за рамки приличий и социальных норм. Он надеялся, что она простит его, или, по крайней мере, снизойдёт, чтобы выслушать предложение Пенг-Плантагенета. И тем временем, не примет ли она скромный подарок, который он посылает ей как знак своего искупления? Закончил он так: Либер фройляйн, я всегда остаюсь Вашим искренним унд верным другом, и формально подписался своим полным именем: Август Шиммельхорн. Подумав немного, он добавил: P. S. Произносится Ов-густ, но вы можете звать меня Папа. Затем он добавил ещё один P. S., попросив её отправить свой ответ через маленького мальчика, который доставит письмо вместе с его подарком, а не по почте или телефону, потому что Мама таких вещей не поймёт.

На следующее утро, после безмятежного ночного сна, он дождался, пока Мама уйдёт, затем отправился в ближайший торговый центр и купил сначала дизайнерские джинсы, достаточно обтягивающие, чтобы не осталось сомнений в мужественности его фигуры, а затем двух румяных, жеманных пластиковых гномов, изготовленных в Южной Корее по мотивам давно утерянного шварцвальдского стиля. Один сидел на толстом грибе; другой держал огромное земноводное, которое могло быть как лягушкой, так и жабой, и к которому гном, казалось, питал весьма нежные чувства. Папа Шиммельхорн прикрепил к ним открытку, на которой написал: Для дер лягушачьего пруда. Это, сказал он себе, был гораздо более тактичный подарок, чем бриллианты, чёрное кружевное неглиже, или даже дорогие шоколадные конфеты. Однако, в конце концов, добавил сентиментальный штрих: скромную веточку невинных подснежников.

Довольный, он вернулся домой, позвал местного двенадцатилетнего мальчика по имени Чонси и заплатил ему три доллара за доставку, взяв с него торжественное обещание — честное скаутское — никогда не проболтаться об этом Маме.

— Сегодня фоскресенье, — сказал он Густаву-Адольфу, — так что малютка Морва, наферное, дома, а Чонси хороший мальчик. Мошет быть, йа скоро получу отфет.

Два часа он нетерпеливо маялся, гадая, смог ли Чонси найти дом, или не отвлекла ли его от важной миссии какая-нибудь симпатичная подружка по играм, но в конце концов мальчик вернулся, задержавшись по пути, чтобы потратить три доллара на космические игры в аркаде.

— Классная чикса, Пап, — прокомментировал он, передавая бледно-голубой конверт. — Немного странная, но вау-вау!

Папа Шиммельхорн жадно схватил конверт и разорвал его.

— Йа! Вау-вау! — радостно воскликнул он, читая его, и его либидо настолько выросло, что он дал Чонси ещё два доллара, напомнил ему о его обещании и отправил его прочь.

Уважаемый господин Шиммельхорн. (прочёл он)

Я, конечно, слышала о Пенг-Плантагенете и, разумеется, заинтересована в их деловом предложении — если это действительно деловое предложение.

Могу ли я предложить Вам зайти ко мне в квартиру — скажем, сегодня вечером в восемь? — чтобы мы могли обсудить этот вопрос?

Искренне Ваша, Морва Полдракон.

Папа Шиммельхорн перечитал это утешительное сообщение и сплясал короткую джигу.

— Дорогая, — пропел он, — йа приду с префеликим удовольстфием!

***

Решив в общих чертах его судьбу некоторое время назад, мисс Полдрагон почти не задумывалась о том, что именно с ним сделает, за исключением того, что это будет что-то крайне гадкое. Она небрежно просмотрела ряд альтернатив, предлагаемых колдовством, но так и не определилась. Когда Морва получила двух гномов, букетик и его послание, то внезапно поняла, что возможность вот-вот представится. Хотя она ни на секунду не поверила, что ей поступит какое-либо действительное деловое предложение, Морва слышала о Пенг-Плантагенете, и ей было немного любопытно, как кто-то настолько бестолковый мог быть связан с ними. Поэтому она матерински похлопала Чонси, угостила колой, чтобы занять на то время, пока будет писать ответ, и поручила ему отнести его этому милому старику.

Остаток дня она потратила на изучение различных заклинаний, консультируясь с некоторыми тёмными трудами по некромантии, которые были наследием её семьи. Затем, после неторопливого ужина, переоделась в облегающий шёлковый домашний халат с волнующим декольте и надела свои большие зелёные очки. Она поставила букетик в маленькой серебряной вазе на журнальном столике, установила двух гномов возле камина, достала пару бокалов, «Баккара» и янтарный ликёр в хрустальном графине. Морва была совершенно уверена, что её преследователь никому не сказал о визите, и что очень простое заклинание обеспечит молчание Чонси. А далее она будет действовать по обстоятельствам.

Ровно в восемь раздался звонок в дверь. Морва заставила его ждать целую минуту, затем резко открыла дверь. Перед ней стоял Папа Шиммельхорн в обтягивающих джинсах, хуарачах{52}, яркой мексиканской спортивной рубашке, рекламирующей туристические достопримечательности Сьюдад-Хуареса, и маленькой тирольской шляпе с пластиковой веточкой эдельвейса.

— Ах, доннерветтер! — воскликнул Папа при виде её. — Как прекрасно!