Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения - Реджинальд Бретнор

— Ты имеешь в виду La Grenouille d’Or{45}?

— Йа, йа!

— Надо же! Это место славится своими лягушачьими лапками. Мы слышали о нём даже в Гонконге. Оно упоминается в путеводителе Мишлена — там сказано, что они хотели бы, чтобы это заведение находилось во Франции. Разве не она сама выращивает всех лягушек? Наверное, поэтому она и наняла твою маленькую Морву, чтобы разводить самых лучших.

— Ты смышлёный, Малыш Антон. Наферное, поэтому моя Морва там и работает. Такие замечательные лягушки — Густав-Адольф теперь часто ходит к пруду охотиться.

— Мммрроу! — проворчал Густав-Адольф.

Малыш Антон погладил его по голове.

— Кот-гурман, — одобрительно прокомментировал он.

На стене одни из самых больших часов внезапно распахнули дверцы, чтобы показать трёх похотливых кукушек, отмечавших эротические выходки сатира с двумя пухленькими нимфами, и сообщить миру, что сейчас четыре часа.

Это представление, казалось, подбодрило Папу Шиммельхорна, и Малыш Антон решил ковать железо, пока оно если и не горячо, то хотя бы нагревается.

— Забудь о своих проблемах, уважаемый двоюродный дедушка, — сказал он. — У меня есть для тебя предложение — и не только от меня, но и от Пенг-Плантагенета — хотя идея была мой. Мы все можем, как выражаетесь вы, американцы, сколотить целое состояние.

Папа Шиммельхорн покачал головой.

— Йа не хочу колотить состояние, Малыш Антон. У меня есть моя хорошая работа у Хайнриха Людезинга — скоро он фсё забудет, унд я фернусь к нему — унд у нас много денег ф банке, ф Шфитцэрланд.

Искренние и открытые черты лица Малыша Антона, которые так обманывали Маму Шиммельхорн, не выдавали ни капли той хитрости, которая позволила ему получить должность в Пенг-Плантагенет и преуспеть на ней.

Он наклонился вперёд и доверительно похлопал Папу Шиммельхорна по колену.

— Я знаю, что ты не на мели, — сказал он, — но, дорогой Папа, можешь ли ты добраться до этих денег без ведома Мамы?

Папа Шиммельхорн вынужден был покачать головой.

— Мошет быть, если это будет фсего пять долларофф, — сказал он.

— Очень хорошо. Если ты примешь моё предложение — наше предложение, — Пенг-Плантагенет позаботятся о том, чтобы тебе платили наличными, стодолларовыми купюрами, в большом количестве. Они могут сослужить тебе хорошую службу с хорошенькими кисками — даже если у них есть дипломы. Просто представь, что ты сможешь одарить её бо́льшим количеством денег за неделю, чем она зарабатывает на лягушачьей ферме за год?

Папа Шиммельхорн нахмурился. Он подумал о своих бесчисленных амурных успехах.

— За фсю сфою шизнь, Малыш Антон, мне никогда не приходилось платить за это — ни разу! — обиженно ответил он.

— Да ладно тебе, — ответил его внучатый племянник. — Не смотри на это так. Всё, что ты будешь делать — это помогать ей преодолеть — как бы это назвать? — её девичью скромность.

— Это фозможно, — немного неохотно признал Папа Шиммельхорн.

— Очень хорошо. — Малыш Антон заговорщицки понизил голос. — Послушай! Вот в чём дело! Ты ведь слышал о лауреатах Нобелевской премии? О том, как они пополняют банки спермы, чтобы в мире было больше гениев? Конечно, слышал. Ну так задай себе один вопрос — что сделали все эти нобелиаты? Что они совершили такого, что может сравниться с твоим изобретением машины времени? С тем, как ты сделал гнурр-пфейф, чтобы выманивать гнурров из всех щелей — существ с иного плана бытия? С тем, как ты превратил свинец в золото?{46} Сколько из них могли бы сделать хоть что-то подобное?

— Думаю, ни один, — скромно сказал Папа Шиммельхорн, — но помни, Малыш Антон, йа не фыиграл Нобелевскую премию, унд йа гений только ф дер подсознании, как сказал герр доктор Юнг. Ф остальном йа глюпый. Эти спермобанкиры никогда не примут мой фклад.

— Конечно, не примут, мудрый двоюродный дедушка. Это было бы всё равно, что пустить лису в курятник. Все эти нобелиаты не смогут составить тебе конкуренцию. Вот почему нам придётся открыть твой частный банк спермы — твой и только твой. Но не волнуйся, Пенг-Плантагенет позаботятся обо всех деталях реализации данного замысла. Честное слово, самые богатые и амбициозные женщины выстроятся в очередь отсюда до Тайбэя!

До Папы Шиммельхорна начал доходить весь смысл этого предложения, в который то и дело вплетались смутные видения образа мисс Морвы.

— Ты хочешь сказать, что мне самому придётся стать шфейцарским спермобанкиром? — медленно пробормотал Папа Шиммельхорн. — Софсем одному?

Маленькие голубые глаза Малыша Антона жадно заблестели.

— Ты попал в точку, Папа! — ответил он. — Подумай об этом. Нет ничего проще!

— Софсем одному? — повторил Папа Шиммельхорн. — Йа долшен делать это софсем один? — Он откинулся на стуле, свирепо сверкая глазами. — Ах, Малыш Антон, тебе долшно быть стыдно! Никогда! Ни разу с тех пор, как мне исполнилось тфенадцать лет!

— Папа! Папа! — взмолился Малыш Антон. — Ты же в долгу перед миром. Если все эти нобелиаты могут так делать, почему не можешь ты?

— Доннерветтер! Они старики, у которых больше нет пороха, унд они не могут гоняться за кисками. Для них фсё по-другому. Но для меня, Малыш Антон, никогда!

Малыш Антон не смутился и спокойно разыграл то, что, как он надеялся, было козырным тузом в его рукаве.

— Но тебе вовсе не придётся справляться совсем одному, двоюродный дедушка. Ты, как никто другой, мог бы найти одну или двух молодых леди, которые — скажем так — протянули бы тебе руку помощи.

Папа Шиммельхорн брезгливо скривил нос. Он снова начал протестовать. Затем, внезапно, в его воображении вновь возник образ мисс Морвы, и ему пришла в голову мысль, что, действительно, никто не знает, к чему может привести такое предварительное заигрывание. Он вспомнил несколько случаев, когда она отвергла его ухаживания. Припомнил и своё недавнее унижение от миссис Лаубеншнайдер и Мамы, от Хундхаммеров и Людезингов. И, как заметил его умный внучатый племянник, было верно, что сердца некоторых женщин, которые холодно реагировали даже на такое великолепное проявление мужественности, как у него, можно было растопить подарками — бриллиантами, изумрудами, рубинами, «Мерседес-Бенцами» или старомодными наличными деньгами. В течение минуты или двух он обдумывал эти идеи, и его решимость начала таять. Наконец, давая понять, что