Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения - Реджинальд Бретнор

Затем, так же внезапно, как и покинули его, они снова оказались внутри склада, где их ждал один лишь очень уставший и обеспокоенный полковник Ли. Как только задний бампер «Феррари» вышел из ворот, позади них послышался мягкий хлопок, и на мгновение воздух, казалось, заискрился и затрещал. Они повернулись — и врата исчезли. Там стоял только «Стэнли Стимер», из-под капота которого тянулась струйка дыма и пахло горелой изоляцией.

Наступила долгая пауза, которую мистер Плантагенет наконец нарушил покашливанием.

Мистер Пенг уныло повернулся к нему.

— Взбодрись, старина, — сказал мистер Плантагенет. — Смотри, у нас же есть драконьи яйца. Когда они вылупятся, у нас будут настоящие драконы!

— Ричард, — ответил мистер Пенг, — ты знаешь, сколько нужно времени, чтобы дракон вылупился из яйца? Тысяча лет — и хотя наша китайская тысяча часто является неопределённым числом, это всё равно будет удручающе долгое время.

Пенги и Плантагенеты весьма любезно пригласили Шиммельхорнов провести ещё несколько дней в Гонконге в качестве их гостей, но Мама Шиммельхорн отказалась, сказав, что ей стыдно показываться с Папой в приличном обществе. Она настояла на том, чтобы они ехали прямо в аэропорт, что и было сделано, задержавшись ровно настолько, чтобы Малыш Антон забрал саквояж Папы Шиммельхорна и положил его в багажник «Стэнли», Мама приняла солидный чек (выписанный на её имя) от миссис Плантагенет, и их императорские подарки были погружены на борт.

Во время поездки не было сказано ни слова, даже Малыш Антон оставался молчаливым, и единственным звуком было случайное резкое постукивание кончика зонтика по спинке водительского сиденья. Императорский жёлтый самолёт ждал их с опущенным трапом, но на этот раз Папа Шиммельхорн знал, что не сможет влететь в него, как сделал это раньше. Его въезд по трапу был откровенно похоронным.

Несмотря на вежливый и внимательный экипаж, великолепное обслуживание и превосходную кухню, их возвращение отнюдь не было весёлым перелётом, и тот факт, что полковник Ли, по ошибке стараясь оказать своему другу последнюю услугу, назначил двух хорошеньких балиек в качестве стюардесс, ничего не улучшил общую атмосферу и не облегчил уныние Папы Шиммельхорна. Всю дорогу Мама Шиммельхорн мрачно сидела на своём месте, ни разу не нарушив молчания, за исключением того, чтобы пространно рассказывать о проступках грязных старикашек и о том, что таким многообещающим юношам, как Малыш Антон, следует не обращать на них внимания и больше думать о Конфуции.

Они приземлились в Нью-Хейвене. Мама Шиммельхорн выдала каждому члену экипажа по пятьдесят центов на чай. Трап выдвинулся. Они уселись в машину.

Со слезами на глазах Папа Шиммельхорн бросил последний долгий взгляд на двух балиек и безмолвно пожал руку Малышу Антону. К счастью, у него хватило присутствия духа, чтобы быстро зажать в ладони и спрятать в карман небольшой кусочек бумаги, который передал ему внучатый племянник.

— Мы едем прямо домой, — приказала Мама Шиммельхорн, и он подчинился. — Стафим машину ф дер гараш, — сказала она ему, открывая дверь, подождала, пока он въедет, затем снова заперла её и спрятала ключ в карман. — Унд теперь мы идём наферх унд открыфаем подарки императрицы.

Папа Шиммельхорн подобрал их и последовал за ней. Это были две длинные коробки в футлярах из узорчатого шёлка, перевязанные шёлковыми шнурами, и большая квадратная коробка, упакованная таким же образом. Мама Шиммельхорн сначала открыла длинные. Покрытые лаком, каждая из них содержала шёлковый свиток с резными валиками из слоновой кости. Она развернула первый. Это был классический китайский родовой портрет Папы Шиммельхорна, сидящего в большом тиковом кресле, облачённого в красивые мандаринские одежды с нефритовыми пуговицами почётного помощника хранителя императорского питомника драконов.

— Ах! — воскликнула она. — Фот как ты долшен фыглядеть — а не постоянно ухмыляюшшимся, подмигифаюшшим и думаюшшим о голых женшшинах.

Она развернула второй свиток. Составляя пару с первым, он являл её в роли супруги верховного мандарина, одетой соответствующим образом, за исключением того, что её чёрная шляпа была плотно надета на голову, а правая рука неумолимо сжимала зонтик. На её коленях художник изобразил Густава-Адольфа, которого миссис Пенг и миссис Плантагенет тщательно описали императрице.

— Это феликолепно! — пробормотала Мама Шиммельхорн. — Мы пофесим их по обе стороны камина.

Затем она открыла третий подарок и достала из коробки чёрного дерева большой бронзовый дин, древний жертвенный сосуд большой редкости и ценности.

— Что это? — проворчал Папа Шиммельхорн. — Чтобы фарить бобы?

— Думкопф! — огрызнулась она. — Это, наферное, чтобы сашать петунии. А теперь иди фниз, фозьми сфой сакфояш и принеси бедного Густава-Адольфа.

Папа Шиммельхорн охотно удалился, и как только он убедился, что они с Густавом-Адольфом действительно одни, прочёл сообщение, которое передал ему Малыш Антон. Оно гласило:

Дорогой Папа,

Есть ещё один подарок, только для тебя. Он от императора и твоего кореша-дракона. Я спрятал его в своей маленькой вселенной, чтобы не заметил принц Вэнь. Это извлечено из одного ихнего аэрокара, и я перевёл то, что написано снаружи.

Веселись, старина!

С любовью,

Антон.

Папа Шиммельхорн поспешил к багажнику. За его саквояжем стояла простая картонная коробка с китайскими иероглифами, под которыми был перевод:

Императорская фабрика аэрокаров (гласила надпись).

Антигравитационный блок.

Устанавливать только на транспортные средства, приводимые в движение паром.

(1.3 драконьей силы).

Отсутствие чёрных дыр гарантировано производителем.

Папа быстро положил её обратно и закрыл багажник. Он взвалил саквояж на одно огромное плечо, а Густава-Адольфа, который обнюхивал «Стэнли Стимер», на другое. Поднимаясь, чтобы снова присоединиться к Маме Шиммельхорн, он изо всех сил старался выглядеть унылым и пристыженным. Но это у него не очень хорошо получалось.

Он думал о пушистых белых облаках на высоте двух тысяч футов, о тёплом летнем бризе и о стрейч-брючках Доры Гроссапфель.

Папа Шиммельхорн – нобелиат{44}

Если бы Папа Шиммельхорн не впал в столь глубокую немилость, то самый травмирующий эпизод его долгой и, по большей части, беспутной жизни, возможно, никогда бы не произошёл. Почти наверняка он отреагировал бы на возмутительное предложение Малыша Антона не как на комплимент своей гениальности, а как на оскорбление своей зрелой мужественности и сексуальной удали.

Однако он пребывал в немилости — у Мамы Шиммельхорн (хотя это было почти обычным явлением на протяжении их более чем шестидесятилетней совместной жизни), а