Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения - Реджинальд Бретнор

стояла над дымящимся котлом, в который она бросала такие деликатесы, как глаза тритонов, внутренности змей и интересные части свежеповешенных убийц. Злобно гогоча, она готовилась добавить туда большие куски лягушачьей икры и, в качестве последнего штриха, его самого. На этом моменте он просыпался, содрогаясь, и дважды, прежде чем понять, что кошмар не реален, бросался обратно в пруд. Но, как ни странно, даже в этих снах он вспоминал Морву, и его разум шептал: «Ах, такая милая киска — как жаль».

Вероятно, ему было на руку, что его сознательный IQ был таким низким, ибо будь он поумнее, то вполне мог бы окончательно свихнуться. Как бы то ни было, когда после завтрака Морва прибыла с мадам Гаргусс и маленьким французом Пти Пьером, он не пытался бежать и даже не сопротивлялся, когда Морва подняла его, лишь время от времени издавая жалобное кваканье.

Морва гордо подняла его.

— Вот она, мадам, — похвасталась она. — Суперлягушка! Посмотрите на неё — более чем в два раза крупнее любой лягушки-быка, — и заметьте, какие мясистые у неё лапки!

— C'est merveilleux!{53} — Мадам покачала головой в восхищении и сентиментально погладила лягушачью голову Папы Шиммельхорна. — Морва, ма шер, вы действительно гений. Я немедленно подниму вам зарплату. Но… но скажите мне... — она покраснела и заулыбалась, — она… то есть он… выполнил свой долг?

— Absolument, мadame!{54} — ответила Морва. — Не так ли, Пьер?

Пьер, почти утонувший в огромном толстом свитере и слишком большой тканевой кепке, протянул тонкую жёлтую руку и интимно ощупал Папу Шиммельхорна в нужных местах.

— Могу вас уверить, что так всё и обстоит, мадам, — подтвердил он. — Вне всяких сомнений! Кроме того, если бы он этого не сделал, его было бы гораздо труднее поймать, нес па?

Мадам засмеялась.

— Что ж, мы должны позаботиться о том, чтобы он получал много хороших, питательных жуков. В конце концов, он только начал!

Унылое «квва-а-ак» Папы Шиммельхорна не вызвало никакого сочувствия. Все трое просто восхищённо смотрели на него.

— Кроме того, — продолжила Морва, — икра, которую он оплодотворил, вылупится гораздо быстрее, чем обычная, и я уверена, что головастики будут просто огромными.

Пти Пьер сложил руки и закатил глаза.

— Ах, — пробормотал он, — я просто не могу дождаться. Так легко будет определить пол!

Морва опустила Папу Шиммельхорна, слегка подтолкнула его кончиком дорогой туфли и сказала:

— Вперёд, Суперлягушка. Приятной оргии!

Он послушно, медленно подполз к кромке воды и прыгнул в пруд. Трое посетителей, очень довольные, удалились.

Следующий день и все последующие прошли почти так же, как и первый. Запас лягушачьей икры казался совершенно неограниченным, поскольку заклинания Морвы весьма эффективно защищали la grenouilliere от всех обычных хищников. Для мадам её визиты были поводами к радости. Она подсчитывала количество прекрасных жирных лягушек, которых Папа Шиммельхорн мог бы породить, сколько будет весить каждая, и какие суммы она сможет запросить со своих жаждущих клиентов. Действительно, говорила себе мадам, нет сомнений, что не за горами тот день, когда она сможет честно рекламировать лягушачьи стейки и, возможно, со временем, даже жаркое из лягушки.

Что касается Морвы, то она использовала каждую возможность, чтобы вонзать словесные иглы в свою жертву, смеясь, спрашивая Папу о его новых завоеваниях и превознося эпикурейские прелести, предлагаемые миром насекомых. Мадам шутила с ней по этому поводу.

— Моя Морва, — смеясь, говорила она, — вы говорите с ним так, как будто он может вас понять. Как будто он любовник, который заслуживает вашей мести.

Тогда Пти Пьер хихикал, и Морва присоединялась к веселью мадам, а бедный Папа Шиммельхорн, несмотря на все свои лягушачьи беды, смотрел на её сияющие волосы, грудь и задницу — ах, какая милая! — и тоскливо вздыхал в своих мужских мыслях.

Более чувствительный и менее жизнестойкий человек вполне мог бы дойти до самоубийства — хотя это могло бы представлять почти непреодолимую проблему в его лягушачьей форме. Кроме того, на пятую ночь произошло нечто такое, что хотя и не обещало скорого спасения, но, по крайней мере, помогло ему справиться с напряжением.

Луна всё ещё была почти полной, и он отработал хорошую трёхчасовую смену, даже не делая перерыва на жуков, когда внезапно позади себя Папа услышал тихие шаги — настолько тихие, что они были почти неслышны. Он замер, развернулся и увидел припавшую к земле фигуру с двумя горящими глазами, светящимися зелёным. Его тут же парализовал инстинктивный лягушачий страх.

Эта фигура — значительно более массивная, чем он сам — двинулась вперёд. Она зловеще зарычала.

— Мммрроу-оу! — произнесла она. — Отличная жирная лягушка! И, наверное, очень вкусная. Не двигайся, лягушонок! Всё равно это тебе ни черта не поможет. Я... собираюсь... съесть... тебя!

До Папы Шиммельхорна внезапно дошло, что хотя он не слышал ничего кроме «Мммрроу-оу», но всё понял, и также осознал, что произошло. Густав-Адольф — в ошейнике от блох, который связала для него миссис Лаубеншнайдер, с эффективными гексен-знаками — был невосприимчив к защитным заклинаниям Морвы. Он пришёл, чтобы перекусить лягушкой, и теперь все его мышцы напряглись для последнего, смертоносного прыжка.

— Густав-Адольф! — закричал Папа Шиммельхорн в отчаянии. — Это йа! Это Папа! Меня не хорошо есть! Я не лягушка, найн!

Не успев оторваться от земли, Густав-Адольф замер.

— Ха? — воскликнул он на кошачьем. — Божечки-кошечки, что за дела? Ты хочешь сказать?..

И Папа Шиммельхорн чуть не упал в обморок от облегчения, осознав, что в его нынешней лягушачьей форме ничто не мешало той обычной телепатии между человеком и котом, которую когда-либо испытывало большинство владельцев кошек. Поспешно — квак! квак! квак! — он объяснил, что с ним произошло, как злая федьма изменила его, как...

— Ладно, — сказал Густав-Адольф. — Подожди минутку, приятель. Я голоден. Погоди, пока я поймаю себе другую лягушку — меньшая всё равно лучше пойдёт — и вернусь к тебе. Ад и пламя! Я годами пытался с тобой поговорить, а ты был чертовски глуп, чтобы понять. Должно быть, в этом деле с лягушками всё-таки что-то есть!

Он беззвучно исчез, и вскоре из окружающего ночного воздуха донёсся печальный звук лягушачьего голоса, оборванного на полукваке, за которым через некоторое время последовало деловитое похрустывание и глубокое горловое мурлыканье. Папа Шиммельхорн, слушая это, лишь на мгновение обеспокоился судьбой своего лягушачьего собрата и своим собственным