"Фантастика 2026-179". Компиляция. Книги 1-26 - Avadhuta

Что за…

Но не успел он додумать, как из тёмного проёма шагнул незнакомец.

Он был очень высок. Выше любого из присутствующих… Царственность его стати невольно заставляла других сутулиться — даже Кадзивару с его японским воспитанием. Фрак незнакомца был соткан из тёмной материи, и сидел он на нем так безупречно, словно был сшит не по меркам, а по какой-то более тонкой матрице. Шелк, бархат, золотые пуговицы — все в нем было идеально выверено. Галстуку мужчина предпочёл кашемировый платок серебряного оттенка. Его белая рубашка была застегнута до самого верха, и на воротнике тускло поблескивала маленькая брошь в форме змеи, кусающей свой хвост.

Темные волосы, тронутые благородной сединой у висков, были уложены душистым маслом. В правой руке этот господин держал чёрную, изящную трость с серебряным набалдашником. Его пальцы, унизанные массивными перстнями, лежали на нём, как на королевском скипетре. В каждом жесте этого загадочного джентльмена чувствовалась тяжесть веков и власти, которая не нуждается в доказательствах.

Но самое удивительным были его глаза. Правый — черный, как ночь без единой звезды. И на самом его дне, как искра в пепле, мерцало золото. Левый — зеленый, как замыленный изумруд, древний и глубокий, в котором угадывалась мудрость, недоступная простым смертным. Эти глаза видели больше, чем могли видеть обычные люди. Они видели сквозь время, сквозь пространство, сквозь саму реальность.

Он брезгливо улыбнулся.

На его зубах мелькнули золотые и платиновые коронки. Это было так неожиданно и так по-человечески, что Кадзивара на мгновение замер.

— Господа, — произнес он бархатным басом. — Приветствую вас. Прошу, не беспокойтесь. То, что сейчас происходит на улице — вполне обычный апокалипсис. Пока я с вами, он вам не угрожает. Главное — мыслите широко и будьте готовы к сотрудничеству.

Премьер-министр Британии открыл было рот, но не смог произнести ни звука. Он выглядел как человек, который только что увидел привидение или свою собственную смерть.

Кадзивара на одних инстинктах сделал шаг назад. Он не мог оторвать зачарованного взгляда от незнакомца.

— Кто вы? — с огромной тяжестью в голосе спросил японец. Слова ему почему-то давались с невероятным трудом.

Незнакомец резко перевел на него взгляд. Черный и зеленый встретились с глазами Кадзивары, и японец почувствовал, как холод проникает в сердце. Как будто он смотрел в бездну, и бездна смотрела в ответ. Как будто все его секреты, все его страхи, все его надежды были открыты перед этим человеком.

— О… — незнакомец улыбнулся шире, и в его улыбке мелькнула отеческая доброта. — Имен у меня много. Слишком много, чтобы перечислять. Так уж сложилось, но я всего лишь часть той силы, что вечно желает зла, но при этом творит добро. Таков мой парадокс…

Он сделал паузу, проверяя реакцию окружающих, а затем улыбнулся еще шире. Коронки блеснули в отсветах горящей Вены.

— Но это излишний пафос, — продолжил он. — Зовите меня просто Волундом…

Глава 4

«Государство есть не внешняя форма, а внутренний строй души народа. И если строй этот болен — никакие реформы его не вылечат, пока душа не исцелится.» 

 Иван Аксаков.

Свет в каюте дирижабля был жидким и жёлтым, как белое вино, разлитое по стеклянным граням. Он стекал с масляной лампы, облизывал полировку стола, капал на лицо Николая, делая его черты острее. Запах магического топлива смешивался с ароматом грозы, что бушевала за иллюминатором. Редкость для такой холодной осени.

Вот уже пять минут я придирчиво рассматривал двойника, и за это время он ни разу не улыбнулся. Только обиженно надувал губы.

Принц сидел напротив, в уютном креслице. Его пальцы нервно теребили край повязки, закрывавшей правую глазницу. Тёмная ткань уже успела пожелтеть у виска от пота и мази, которой я обрабатывал рану перед тем, как закрыть её наглухо. Операция вышла быстрой и жестокой: я выжег ему глаз солнечным лучом, чтобы кукла, в которой обитал его дух, ничем не отличалась от меня. Мак, наблюдавшая за процессом из кольца, сказала только одно слово: «Жестоко». А Николай даже не вскрикнул — я убрал его болевой порог, но сейчас, когда магия отошла, он расплачивался сполна.

— Сильно болит? — спросил я с повинным тоном.

Пациент фыркнул.

— Это пытка! — раздраженно буркнул он. — Ты проклятый садист! Каждое моргание — как игла в глазное яблоко. Только яблока-то нет! Там пустота, а она болит! Я чувствую, как веко касается пустоты, как воздух проходит сквозь то место, где должен быть зрачок. Это как смотреть в тёмную комнату и знать, что там никогда не зажгут свет.

— Шрамы…

— Нихрена! — рявкнул Николай. — Нихрена они не украшают мужчин! Это придумал какой-то отморозок, который сам не нюхал боли! Неужели мне теперь ходить с этим уродством постоянно? Я думал, ты всё можешь! Ты же Царь Соломон! Гроза демонов! Повелитель джиннов и прочая, и прочая! А глаз исцелить не в силах?

Я укоризненно взглянул на него, как на разбушевавшегося ребёнка. Рана Повелителя была на самой сути, на той грани, где плоть встречается с душой.

— Это не так-то просто. — я посмотрел на вспышку молний за окном. — Скажу сразу: это маловероятно. Раны Повелителя почему-то не исцеляются. Я пробовал всё. Свет, тьму, чистую кровь, даже ту самую скверну, что бурлит во мне теперь. Ничего не помогает…

Николай взял со стола маленькое зеркало и поднёс к лицу.

— Ну и вид, — сказал он, а затем повертел головой, рассматривая отражение под разными углами. Повязка сбилась набок, открывая край почерневшей, стянутой кожи. Под ней виднелись багровые следы ожога. — Не быть мне теперь первым красавцем на балу. Я теперь… как пират. Только без попугая и бутылки рома.

— Зато на поле брани будешь выглядеть убедительно, — сказал я. — Враг увидит повязку и подумает: «Этот человек потерял глаз в бою, значит, он опасен». Это работает. Шрамы — это не уродство, Николай. Это свидетельство того, что ты пережил то, что должно было убить тебя.

Принц горько усмехнулся.

— И то хлеб. Буду пугать врагов своей уродливой мордой. Авось сдадутся без боя.

— Без боя неинтересно.

— А мне в самый раз.

Я зевнул, чувствуя, как усталость снова подкрадывается к границам сознания. Повернулся к иллюминатору. За толстым, покрытым мелкими царапинами стеклом проносились русские просторы. Красота, от которой перехватывало