Костер и Саламандра. Книга 3 - Максим Андреевич Далин

– И что ж, – сказала я, как смогла чётко, – все твои друзья уже ушли к Вседержителю, да?

– Да, – сказал он, пожалуй, даже весело. – Хорошо ушли, леди. Как домой. И ни одна гадина в мире не осталась, это уж я нарочно отследил. Я ж специально остался вам сказать: мы все со своими жизнями, со своей памятью, со своей волей ушли, леди. Целые ушли. Солдатами ушли. И парни мне наказали вас благодарить. Ну и вот.

– Я поняла, – сказала я, пытаясь вморгнуть слёзы назад. – Иди, Аглир. Иди отдыхай. Ты молодец. Вы все молодцы. Вам многое простится за этот бой – если есть что прощать. Иди.

И он так славно ушёл в свет, что меня слегка отпустило. Более того: я поняла, что никакой это не сон. Ни в каком сне…

И слёзы перелились всё-таки.

Я поставила Тяпку на землю и встала сама. Сообразила, что нож у меня в рукаве есть, а носового платка точно нет, и вытерла глаза рукавом. И плевать.

– Всё, парни, – сказала я. – Пойдёмте.

Они встали и пошли, прикрывая меня. Тяпка потрусила за мной, прижимая уши, а костяшки неторопливо побрели следом. Я не понимала, хоть убей, как они могут так – особенно когда коник Гинли встряхнул головой, будто его раздражали здешние звуки.

– Гинли, – спросила я, – а у твоей лошадки кличка есть?

– Конечно, – ответил Гинли с готовностью. – Горец.

– Почему Горец? – удивилась я.

– Так, милая леди, – ещё больше меня удивился Гинли, – лобастый-то какой! Шея длинная, ноги длинные, сухопарый был, иноходец. Кем же ему быть, как не Горцем? Добрый жеребчик.

Они будто не знали, что у костяшек не может быть души.

И костяшки не знали?

Да ладно! Раньше точно не было! Я же своими глазами видела, как они стоят рядами, словно чучела лошадей.

Но тут мы вышли из прохода между двумя стенами – и мне стало не до костяшек. Прямо перед нами открылся широкий плац, освещённый последним уцелевшим прожектором на последней, похоже, уцелевшей вышке, чёрный от гари и крови. Шагах в тридцати от нас, не дальше, валялся, распластав широкие крылья, дохлый жрун. Из его груди, разнесённой пулемётной очередью, текло что-то чёрное – кровь или смола. Рядом с тушей твари лежали тела людей, кошмарно многих людей – и у ближайшего, в форме солдата Перелесья, череп был рассечён палашом до плеч.

– Повеселились же братцы-кавалеристы, – грустно усмехнулся Солар. – Тут всё они рубились. Наши ушли во‐он, – и показал рукой.

Над чёрными руинами, исходящими густым смрадным дымом, ещё мерцал слабый красноватый отсвет. Там ещё горело, но до изумления слабо.

– Это там была дыра? – спросил Гинли.

– Да какой-то… храм не храм. – Солар неопределённо покрутил в воздухе рукой. – Портал, говорят. Там дальше у них железка была, одноколейка, и что-то навроде арсенала…

Он сказал что-то ещё, но я не расслышала или не поняла. Я увидела в тени вышки костяшку, стоящую над убитым кавалеристом. Безголовое искусственное тело с разорванной взрывом грудью лежало между тел перелесских солдат, а костяшка стояла, склонившись к трупу мордой, будто пыталась его обнюхать и убедиться, что всякие признаки жизни ушли совсем.

А ведь не должна же была!

Прости мне Господи, я не могла этого понять!

Я не понимала, почему некромеханические лошади так себя ведут. Меня это настораживало, даже пугало. Чудеса – дело такое… далеко не всегда хорошее.

– Прости, Солар, – сказала я. – Погодите, парни.

Я подошла к нашим костяшкам – и Шкилет немедленно потянулся мордой, за что был облаян Тяпкой. Я протянула ему клешню и потрогала его череп, а Шкилет – мотнул головой.

Я трогала не кадавра. Мёртвую лошадь, но какую-то странную. Узлов я не чувствовала – и не понимала, как это вообще возможно. Откуда там явная воля, осмысленные движения… Одержимая машина? Одержимая лошадиной душой? Впервые такое видела, даже представить себе не могла. Дико было смотреть.

– Так, – сказала я. – Простите. Мне надо в этом разобраться. Ильк, когда Шкилет стал так себя вести? Только точно?

– После взрыва, – сказал Ильк. – Когда вы упали в обморок.

– А Горец? – спросила я Гинли.

– Наверное, тогда же, – сказал Гинли. – Может, малость позже.

– Да что за ерунда! – сказал Солар в досаде. – Вас же ждут, леди! Тут Бог знает что творится, а вы – про лошадок…

– Да! – рявкнула я. – Тут Бог знает что – и я не понимаю! Я не понимаю, откуда в машинах это! Я должна понять, по крайней мере, что это не ошмётки демонов и не какая-нибудь мерзость, которая притворяется лошадиной душой!

– Не похоже на демона, – сказал Ильк.

– Когда будет похоже – может быть поздно, – огрызнулась я. – Мне не нравится.

– Что вы, леди, – сказал Гинли. – Они тёпленькие, мы чувствуем. Они это самое… для нас тёпленькие.

Я ощупала Шкилету зубастую пасть, погладила по позвоночнику – и он вёл себя, быть может, и не совсем как живая лошадь, но здорово похоже. Я никогда не имела дела с душами лошадей – и не могла разобраться, настоящая в нём теперь лошадиная душа или адская подделка… но Дар реагировал спокойно, вернее, не реагировал никак. Тварь, которая билась внутри клетки, поднимала Дар, разжигала – а костяшку я могла хоть языком лизать, внутри меня не менялось ничего.

– Ладно, – сказала я наконец. – Кажется, они безопасные. А вы видели пленных, Солар?

– Мы думаем, они там, за дымом, – сказал Солар мрачно. – Клай нам пока туда запретил. Там какие-то штуковины… навроде паутины… и будто дымовая завеса. Клай там пел и мелом рисовал – и велел не соваться, пока вы не прибудете и не закончит мессир Валор. А мессир Валор – он там, в штабном корпусе. Всё как есть разрисовал и мелом, и кровью – все стены, все двери в узорах…

– А кровь откуда взял? – спросил Ильк.

Дельно. Мне тоже было интересно.

– Да крови-то! – махнул рукой Солар. – Горстью можно черпать. Только мессир Валор сказал, что так не годится, надо добровольно отдать. Ну мы ему охранника живьём и приволокли. Рэнк ему ещё по дороге сказал: ты отдаёшь кровь добровольно, немножечко, или я тебе лично башку отстригу. А что ему, жалко, что ли? Он мессиру Валору сам добровольно предложил. Берите, говорит, прекраснейший мессир, хоть половину, только не велите кадаврам меня на части рвать… а потом разглядел, что мессир Валор тоже фарфоровый!

Под конец они все уже откровенно посмеивались.

Не фарфоровые, а железные парни.

Около пролома в заборе фарфоровые бойцы под руководством охрипшего Майра строили что-то наподобие баррикады из обломков, а другие впрягли костяшек и пытались вытащить за