Фантастика 2025-156 - Оксана Олеговна Заугольная

— Теперь можно поспать, — протянул мечтательно Телон. — Жаль только, что от этой твари осталась такая вонь.

— Ничего, — откликнулся Вейдэль, первым забираясь в пещеру, — потерпишь! А ты, старик, сиди снаружи и смотри, чтобы никто не застал нас врасплох. Если кого увидишь — немедленно буди.

— Да, мой господин, — отшельник равнодушно поклонился и опустился на землю, подогнув под себя ноги. — Возможно, другая обезьяна вернётся.

В рассветных сумерках его неподвижная фигура казалась странным изваянием идола, случайного забытым своими почитателями и обветшавшим под неумолимым напором времени.

Глава 70

На Храмовой площади и прилегающих к ней улицах было людно: сюда сбежались не только жители Ялгаада, но и обитатели предместий, которых привело желание посмотреть на жестокий ритуал.

Взоры многочисленной толпы были обращены к дверям возвышавшегося на главной площади Ялгаада храма. Это монументальное здание строилось в течение тридцати лет, и трудились над ним лучшие зодчие не только Малдонии, то также Нордора и Вайтандара. Поговаривали, что архитектора и главного инженера замуровали в его подземельях, чтобы они не могли построить ничего величественнее него.

Храм представлял собой массивный белокаменный куб, окружённый по периметру сорока изукрашенными резьбой колоннами — по десять с каждой стороны — которые поддерживали треугольные аттики, выложенные голубыми и оранжевыми изразцами, представляющими сцену восхода солнца. Световой барабан с семьюдесятью витражными окнами венчал купол. Вокруг всего этого великолепия плотным частоколом теснились изящные, устремлённые вверх башенки, чьи сверкающие шпили были украшены флюгерами, ни один из которых не повторял другой. Карнизы украшали статуи, изображающие химер, горгулий и прочих уродливых существ. У многих во рту были установлены трубы, соединённые с желобами на крышах, и во время дождя чудовища извергали потоки воды.

Двери, из которых должна была показаться процессия жрецов, в высоту равнялись семи человеческим ростам. Их отковали в Нордоре и привезли в Малдонию на двух специально сделанных для этого упряжках, запряжённых шестью волами каждая.

Для верховного жреца в восточной части площади, перед королевским дворцом, был устроен деревянный помост, на котором стояло роскошное кресло, окруженное сиденьями для почётных чинов и рыцарей-храмовников, входивших в число телохранителей. Над помостом развевалось священное знамя с шитой золотом эмблемой — распахнувшим на манер объятий крылья аистом, как бы приглашающим всех желающих присоединиться к официальной религии Малдонии.

В центре площади стоял укреплённый при помощи цепей и ввинченных в мостовую колец деревянный столб, вокруг которого лежали дрова и хворост, закрывавшие почти половину сооружения, только с одной стороны был оставлен проход для жертвы, предназначенной к сожжению, и её палачей. С вершины столба свисали цепи, оканчивавшиеся массивными широкими браслетами. Неподалёку стояли четверо стражников с алебардами и двое с луками.

Несколько служек изредка перекладывали хворост по указанию распоряжавшегося приготовлениями палача, расхаживавшего в чёрной мантии и красном высоком колпаке, закрывающем лицо. Они выполняли свои страшные обязанности, ни на что не обращая внимания и словно не замечая, что площадь кишит людьми.

В толпе перешептывались, рассказывая друг другу о том, что предстоящая церемония будет непременно занесена в Королевскую Летопись, ибо не каждый день полководец удостаивается быть увековеченным по приказу самого правителя и за счёт государственной казны. Жертве, которую должны были принести в этот день, предстояло умилостивить богов и своею кровью испросить у них благословения на воздвижение памятника Железному Герцогу — подарок королевского дома своему самому преданному вассалу.

Внезапно удар большого храмового колокола прервал шумную многоголосую беседу, один за другим смолкли возбуждённые разговоры. Лица присутствовавших постепенно приобретали торжественное выражение. Редкие и зловещие удары колокола раскатывались отдаленным эхом и разносили в холодном зимнем воздухе звуки надгробного плача. Унылый звон, возвещающий начало церемонии, наполнял сердца неизбывной тоской и одновременно с этим печальной торжественностью, отчего щемило душу, и к горлу подкатывал комок.

Все взоры обратились к дверям храма, которые начали медленно, словно нехотя, распахиваться. Из них показалась процессия. Облачённые в красное фигурки жрецов казались крохотными по сравнению с выпустившим их сводом. Они выступали из таинственной темноты храма, где всё утро творили обряды и возносили молитвы.

Вслед за жрецами выехали храмовники на белых, крытых праздничными попонами лошадях, с копьями, на древках которых трепетали узкие, похожие на языки пламени, флажки. В сопровождении телохранителей показался Верховный Жрец, восседавший в открытом паланкине, который несли восемь рыцарей.

Человек этот был бледен, точно снег, припорошивший камни мостовой. Под глубоко запавшими чёрными глазами синели круги, словно он не спал несколько ночей кряду. Впрочем, возможно, так и было, ведь жрецы должны были вознести множество молитв, чтобы боги приняли жертву. Прямые плечи покрывала малиновая мантия, отороченная белой лисицей, тем же мехом сверкала круглая шапочка с плоским верхом, расшитая серебром. Осанка его была величава, но, вглядываясь пристальнее в выражение его лица, люди читали на нем нечто, заставлявшее их отворачиваться и смущённо глядеть себе под ноги.

Справа от него ехал магистр ордена храмовником барон Бригельм, а слева — герцог Артас, начальник телохранителей и двоюродный брат принца Мархака. Оба были в длинных белых одеждах, слегка развевающихся на ветру, спереди и сзади красовались эмблемы с аистом. За ними ехали другие рыцари Храма и длинная вереница оруженосцев и пажей, каждый из которых носил на плаще герб своего господина. Следом шел отряд пешей стражи, а в середине виднелась облачённая в серебряные одежды фигура, над которой мерно покачивался штандарт ордена — изваяние раскинувшего крылья аиста.

Барон Бригельм, человек преклонных лет, имел раздвоенную бороду, чёрными с проседью клиньями спускавшуюся ему на грудь. Кустистые брови давно уже побелели, но утонувшие в складках морщин глаза сверкали недобрым огнем, который даже годы не смогли погасить. Когда-то он был грозным воином, и суровые черты его худощавого лица сохраняли выражение воинственности. В его осанке и лице было нечто величественное. Сразу было видно, что он привык играть важную роль при дворе и повелевать знатными рыцарями (стать воином храма было не так легко, как полагали некоторые искатели удачи, наёмники, рассчитывавшие дорого продать свой меч в надежде обеспечить себе безопасное времяпрепровождение). Магистр был высок, статен и, невзирая на старость, держался прямо. Его белая мантия с эмблемами аиста легко трепетала на ветру, а снежинки, кружась, оседали на меховой опушке. В руке барон Бригельм держал жезл власти — полированную деревянную трость длиной в полтора локтя, покрытую серебряной вязью с инкрустированными по спирали искрами горного хрусталя. Вместо набалдашника у нее был плоский кружок с выгравированным на нем солнцем, острые лучи которого словно впивались в окантованный дубовыми листьями ободок. Спутник магистра, герцог