Энчантра. Тринадцать клятв - Кейли Смит

– Ты моя.

Он прижался к ней лбом.

– И наконец… Ты придумала блестящий план. Но, думаю, он не сработает.

Ее сердце бешено колотилось из-за первых двух фраз. В последние две ночи, когда они продумывали план, она попросила его самостоятельно выбрать тайны и сделать ей сюрприз. Их последняя маленькая игра – только для двоих.

– Какого черта тут происходит? – рявкнул Нокс, сделав шаг вперед.

Роуин ослабил хватку. Женевьева улыбнулась и вытащила из кармана хранилище душ.

– Правда. Правда. Ложь.

– Что происходит? – прорычал Нокс.

Грейв поднял руку у него за спиной – и дьявол застыл на месте.

Нокс взревел, и Женевьева увидела, что каждый мускул на теле Грейва напряжен до предела; вены на бицепсах вздулись так, словно вот-вот лопнут.

– Давайте, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Долго мне его не удержать.

Женевьева застегнула на шее цепочку и открыла медальон. Все началось, когда она впервые увидела хранилище душ. Но когда она поделилась идеей с Роуином, оба поняли: придется убедить Грейва. Это оказалось непросто – особенно после драки в спальне Роуина. Понадобились долгие часы разговоров, бесконечные обещания и бесчисленные упоминания Салема, но в итоге им удалось убедить его, что это последний шанс спасти всю семью.

С утра Грейв отправился к Ноксу и подбросил ему идею – захватить душу Женевьевы вместо того, чтобы убивать ее. Он же предложил выставить против нее обоих братьев. И снять ограничивающие чары, чтобы не осталось ни малейших сомнений. Публика Нокса будет в восторге.

Он не сможет удержаться от хорошего представления, сказал тогда Роуин. И оказался прав.

– Готова? – тихо спросил он.

Женевьева кивнула – и замерла.

– Роуин?

– Да? – прошептал он.

Она приехала в Энчантру в поисках ответа – почему она чувствует себя чужой в собственной семье. И нашла его. Человека, который сделал ее частью своей семьи. Готова она была или нет.

Последний год она отчаянно хотела снова стать девушкой, которой была до того, как Фэрроу разбил ей сердце. До того, как он сжег все надежды и мечты и бросил ее во тьму. Но Роуин прав.

Свет там, где она сама.

– Можно побыстрее? – прошипел Грейв.

– Я твоя, – поклялась она. – Береги мою душу, ладно?

Потом она опустила руку, накрыла его ладонь – ту, что сжимала клинок, – и без колебаний заставила его вонзить лезвие в свое сердце.

45. Угасание

Каждый сантиметр кожи пылал, и она изумленно уставилась на торчащий из ее груди клинок. Впервые огонь не пугал ее – потому что его разжег он.

Словно наблюдая за собой сверху, она увидела, как Роуин вытаскивает из ее тела нож, и вместе с лезвием из раны выходит сияющая голубая энергия. Роуин поднес к этому странному сиянию раскрытый медальон, и хранилище душ мгновенно втянуло его, захлопываясь с тихим щелчком.

– Все в порядке, – прошептал он.

Она увидела слезы в его глазах. Но прежде чем она смогла поднять руку, чтобы его коснуться, все вокруг медленно погрузилось во тьму.

Роуин.

Роуин.

Роу…

Ро…

…

…

Возвращение к началу

46. Большие проблемы

Женевьева проснулась с затуманенным разумом, но в очень знакомой обстановке. Она с трудом разлепила тяжелые веки, щурясь в темноту своей детской спальни. Тело казалось свинцовым, во рту пересохло. Она медленно приподнялась, опираясь на изголовье кровати. Потерла кулаками сонные глаза, пытаясь разогнать туман в голове и вспомнить, как, черт возьми, оказалась дома.

Последнее, что она помнила, – как экипаж высадил ее возле серебряных ворот с зажатым в руке приглашением…

– О, ты наконец проснулась.

Женевьева ахнула и схватилась за сердце – в нескольких шагах от нее внезапно возник Салем. Она ненавидела, когда он так появлялся и исчезал, но сейчас на его лице не было обычной для таких случаев самодовольной ухмылки. Напротив – он казался серьезным. И это пугало куда сильнее.

– У тебя большие проблемы, – протянул он тоном строгого старшего брата.

А потом небрежно запустил руку в коричневый бумажный пакет и вытащил кусочек чего-то, похожего на… черную лакрицу?

Женевьева с подозрением наблюдала, как он закинул конфету в рот, поморщился и принялся пережевы- вать.

– Разве Офи не грозилась придушить тебя, если не избавишься от этого отвратительного южного акцента?

Он проглотил и потянулся за следующим кусоч- ком.

– Офелии нет дома. А значит, тебе придется терпеть меня и мой кошмарный акцент – в наказание.

– В наказание? – переспросила она, когда он снова положил в рот лакрицу и поморщился. – Ты что, не любишь лакрицу? Ощущение, что тебе больно.

Он мрачно глянул на пакет.

– Офелии нравятся красные, но они продаются только вперемешку с черными – в той кондитерской на Шартр-стрит. Она всегда радуется, что мы можем поделить пакет: она съедает все красные, а я – черные.

– Вот только ты их терпеть не можешь, – заметила Женевьева.

– И мы ей никогда об этом не скажем, – подчеркнул он, закидывая в рот очередную конфету. – По- няла?

Женевьева фыркнула.

– Разве ты не можешь просто щелкнуть пальцами и заставить их исчезнуть? Вместо того чтобы стра- дать?

Салем одарил ее тяжелым взглядом.

– Готов терпеть хоть миллион раз, если это сделает счастливой твою сестру. Значит, съем миллион кусочков этой адской гадости. – Он выдержал паузу. – Или сожгу лавку дотла. Пока не решил.

У Женевьевы неожиданно заныло в груди, пока она наблюдала, как Салем аккуратно складывает пакет и убирает во внутренний карман своего изумрудного пальто. Она знала, насколько легко он мог пойти простейшим путем: пожелать, чтобы все желания – его или ее сестры – исполнялись простой силой мысли. Но он настолько любил Офелию, что был готов тратить время на самые примитивные вещи – даже неприят- ные.

Он скрестил руки на груди и прищурился.

– К слову о страданиях твоей сестры. Какого черта ты вообще отклонилась от составленного ею марш- рута?

– Я… хотела кое-что найти, – прошептала она.

– Виви, – предостерегающе произнес Салем.

– Вы с Офи не поймете, – тихо ответила Женевьева. – Вы есть друг у друга. Вы друг друга понимаете. Я хотела того же для себя.

Он тяжело вздохнул. Возразить было нечего.

– Что случилось? – наконец спросила она. – Как ты меня нашел? Когда я вернулась домой?

В изумрудных глазах сверкнул холодок.

– Что ты помнишь?

Женевьева задумалась. Честно говоря, все казалось смутным. Будто ткань ее памяти продырявила моль. Сначала она была в Риме,