Аббарр. Песок и пламя - Хельга Воджик

– Я знаю, где дитя.

Критару взглянула на зажатую в руке Карша старую записную книжку и вздохнула:

– Да будет путь его лёгок на той стороне, а караван освещает путеводная звезда. Я знала, что этот чёрный день наступит.

Цветочница повесила на дверь табличку и заперла павильон. После она прошла к дальней стене, отворила неприметную дверь, скрытую за цветущим плющом, и пригласила Карша за собой. Лестница, узкая с низким потолком, вела вниз. Темноту прорезал лишь свет лампы в руке женщины. Спуск закончился, за ним старый коридор, больше похожий на тоннель, несколько поворотов, ещё одна неприметная дверь, и вот они оказались в тёмном помещении, буквально выйдя из-под лестницы! Пахло землёй и сыростью, со всех сторон свешивались полки и горшки. В одних росли грибы, в других лежали семена и луковицы. Критару поставила фонарь на стол, нащупала вентиль, и по стенам разлился тусклый невесомый свет.

– Это же подвал твоего дома, госпожа? – удивился Карш.

– Да. Но к делу. Где он? – спросила цветочница, пронзая взглядом. – Где ребёнок Белого Пса и Светлейшей?

– Ты знала? – опешил Карш.

– Не сразу, как и он.

– Расскажи мне всё, Вэлла Маритта, я устал бродить впотьмах и подвергать свою жизнь и жизнь тех, кто мне дорог, опасности.

Критару смерила его оценивающим взглядом.

– Хорошо. Тем более я всегда была против того, чтобы скрывать от тебя правду.

Цветочница опустилась на скамью у стола, отщипнув от ближайшего побега полуночного плюща листочек и сжав его в кулаке. Карш обратился в слух.

– Караван Дхару и Драконий Хвост доставили в Аббарр бистку на сносях. Ни лица, ни имени, ни рода. С ней была повитуха. Обычная история. Дхару должен был сопроводить повитуху обратно, когда Ыргых поведёт свой караван на юг. Опять же ничего необычного. У богатых даже песок в голове скрипит иначе.

Критару тяжело оперлась на стол.

– Та ночь всё изменила. Я обрезала тот проклятущий плющ, когда в павильон ворвались Дхару и Ыргых. Они спорили. Твой отец кричал про какую-то выловленную из канавы женщину, а Ыргых шипел, чтоб твой отец не ввязывался в игру Алого Дома. Они так крепко разругались, что Ыргых больше не ступал ногой в белый город.

Дхару тоже исчез, а когда спустя две кварты дней вернулся, на нём не было лица. Он как в бреду повторял одну и ту же фразу: «В корзине не было шаати». Я тогда подумала, что он совсем лишился разума, отправила своего старика к аптекарю, а сама поставила лимру на огонь. Потребовалась не одна кружка, прежде чем он пришёл в себя. Но после того как он рассказал, я стократ пожалела, что поила его лимрой и вообще пустила на порог. С каждым словом меня словно обвивал ядовитый плющ, и выбраться из него не было никакой надежды.

– Что произошло тогда?

– Он отослал тебя в Имол за пол-луны до этого, выиграл время, чтобы не вовлекать. Он всегда ограждал тебя от того, кем был, кроме того, что водил караваны.

Карш очень хотел спросить, кем же на самом деле был его отец. Но позже. Сейчас он должен узнать эту часть истории.

– Ты видел силурийские лилии и знаешь, что я поставляю их ко двору Орму с того момента, как Светлейшая переступила порог его Башни. Но мало кто знает, что до этого цветы Парящих островов оплачивались Белым Псом. Не им лично, но… – Критару запнулась. – Мои старые связи не составили труда выяснить, куда вела эта ниточка. Так вот. Светлейшая подарила Орму сына как раз тогда, когда была найдена мёртвая безымянная бистка. Ни имени, ни лица, ни роду. Всё, что о ней могли сказать, – она была красива, ухожена и накануне стала матерью. Кто-то выпотрошил её, стараясь скрыть намерения.

– Отец? – услышал со стороны свой голос Дхару.

– Нет-нет, – замотала головой Критару. – Он ввязался в эту историю позже. Драконий Хвост готовился к отбытию, Дхару нашёл ту повитуху. Та обрадовалась и пошла следом. Когда он предложил помочь нести корзину, та не позволила. Одеяльце задралось, и Дхару увидел спящего младенца. Старуха начала ломать руки и причитать, что дитя осиротило, отец от него отрёкся, и теперь ей надлежит вернуться в Страж. Но Дхару не верил ни единому её слову: ведь в корзине не было шаати. А ни один младенец биста и дня не проживёт без кошки!

Критару дёрнулась, опрокинула один из горшков, но даже не заметила.

– Когда Драконий Хвост ушёл, в гварне было найдено тело старухи. От неё разило вином, тут же валялась бутылка. Списали на несчастный случай: гвар проломил ей череп, когда та, перебрав с хмелем, забрела в стойло. Все свидетели, что подменыш стал сыном Орму, скрыв связь между Белым Псом и Светлейшей, были устранены.

Критару помолчала, собираясь с мыслями.

– Ты, конечно, не знаешь, но Илламиль тоже была под Южной звездой. Она жаждала падения белых стен. Но материнство изменило её. Примирило с собой. Вычеркнуло из её жизни и Звезду, и Пса. Дхару доставил скорбную весть в Страж вместе с пустой окровавленной корзиной. Если кто-то и не был доволен исходом, все держали это при себе. Южная Звезда хотела получить себе такой ценный козырь, белые псы вынюхивали то там, то тут, но ребёнок исчез, как и не было. Сгинул, словно орхи слизали.

Цветочница наклонилось, подобрала с полу сиротливый росток, бережно расправила на коленях.

– Слёзы фей проросли, – кивнула она на растение. – Хотела бы я ещё раз увидеть, как они цветут.

– Что было дальше? – нетерпеливо перебил Карш.

– Дальше? Я уговаривала Дхару разделить ношу, сберечь малыша силами нашего братства, но он решил иначе и не открыл нам, кто это. Мы искали мальчишку, но не смогли найти…

– Потому что это была девочка, – задумчиво произнёс Карш. – Дочь Ину и Парме. И если твоя клятва разделить ношу ещё в силе, то я обращаюсь к тебе за помощью. Мне нужно выиграть время, а через две кварты дней, когда я вернусь с Лантру, я отвезу девочку в место, что приготовил Дхару. Там она будет в безопасности, и там о ней позаботятся как о родной.

– Я сделаю всё, что в моих силах, – отозвалась Критару, опуская хрупкий росток в наполненный землёй горшочек. – В память о своей клятве.

Глава 8. Лабиринт теней

Даже белый туман отбрасывает тень.

Молочная пелена струилась лентами. Она была осязаема и невесома, призрачна и реальна. Как белые прозрачные занавеси, бьющиеся на ветру, растворяются в бледном зимнем небе. Как снег, стирающий очертания мира, накрывает землю. Как забвение, поглощающее разум, лишает боли. И только ветер, рвущий ткань, уносящий снег, развеивающий морок, противостоит туману. Заставляет его трещать, расползаться и обнажать скрытое…

И тогда, отступая, туман оставляет тень. Отпечаток завесы, что не была