Кавитри - Аман Дж. Беди

открыли ей правду, которая перечеркивала все, что она знала о них и их мааине. Тогда стало ясно, почему ее народ раньше держал таких, как она, взаперти. И тогда же она решила, что в жизни не воспользуется этим даром, как бы трудно ни пришлось.

Кави покосилась на девушку в кресле и прошептала:

– Нет.

Жесткие пальцы вцепились ей в голову, сжали лоб и висок. Нож, сверкнув, вонзился прямо в глаз.

Кави дико закричала. В голове вспыхнула слепящая, жгучая боль, словно сотни иголок впились изнутри в череп. Тело конвульсивно дернулось, один глаз заволокло красным маревом, перед другим все поплыло.

Нож вошел еще глубже и провернулся. Влажно чавкнуло, красное марево сменилось тьмой.

Крелец схватил ее за нижнюю челюсть, надавил, чтобы открылся рот, и запихнул туда вырезанный глаз. Ударом по подбородку заставил сжать челюсти. Глазное яблоко, попав меж них, лопнуло, в горло потекло теплое и вязкое. Кави забилась, пытаясь выплюнуть или отрыгнуть. Гортань сдавило, она начала задыхаться.

Всякая надежда спастись исчезла без следа. Ее никогда не найдут, не вызволят из этой камеры.

– Ну-ну, зачем так переживать? – усмехнулся ее мучитель. – Ты же можешь отрастить новый глаз. Надо только забрать у нее.

Кави не слушала. Она была не здесь, она забилась в самый дальний уголок сознания. Там безопасно, туда ему не добраться.

Крелец вздохнул.

Резкая боль вспыхнула где-то внутри, буквально парализовала все тело. Кави выпучила единственный глаз: крелец рассек ей живот чуть выше пупка и медленно, дюйм за дюймом, ввел в разрез руку. Кожа туго обтянула вздувшуюся грудную клетку: рука двигалась вверх вдоль ее стенки. Кави с силой ударила о стол затылком, надеясь потерять сознание – не удалось. Снова запрокинула голову, раскрыла рот в беззвучном крике.

Его пальцы обхватили ее сердце.

– Придет другой, подобный тебе. Не в этом веке, так в следующем, но неизбежно придет. Твоя строптивость понятна, но абсолютно бессмысленна. Жертва все равно умрет – либо от твоей руки, либо от нашей, что гораздо больнее. Подчинись, или я сожму кулак, и тебе конец. Выбирай.

И словно откуда-то изнутри долетел вопль – отчаянный, заглушающий все, даже боль.

Живи!

Нужно жить, еще хоть несколько часов. Пусть это малодушие, пусть ее используют, но умирать нельзя, нужно жить!

Подавив всхлип, Кави призвала мааин.

Сквозь кожу протянулись синие языки Ниласи. Они были темнее, чем обычно. Толще. Голоднее.

Его, велела она, возьми его!

Они рванулись к стоящему рядом крельцу. И резко отпрянули.

Кави коротко, болезненно вдохнула.

Маг!

Он маг.

– Да, – судорожно выдохнула она.

Он кивнул и медленно убрал руку.

Давление внутри ослабело, и Кави застонала. Языки мааина скользнули к девушке в кресле.

Возьми.

Они проникли ей в глаз. В рот. В живот. В грудь.

Кави вздрогнула: во рту на месте дырки выскочил новый зуб. Левый глаз открылся, стал видеть. Разрез на животе затянулся, голова перестала кружиться.

Она полностью пришла в себя.

– Ну, видишь? – сказал крелец. – Это гораздо эффективнее животных, верно?

Девушка в кресле страшно побледнела. На животе по голубой ткани кляксой расползалось красное пятно. Кровь текла из уголков закрытого левого глаза. И Кави знала: теперь у нее не хватает нескольких зубов.

Ниласи забирает материю, преобразует ее и отдает своему магу. Ей, Кави. Вот она, другая сторона ее дара. Способность регенерировать, отдавая взамен человеческие жизни.

Девушка забилась в конвульсиях, изо рта пошла пена. И тогда маг без малейших колебаний перерезал ей горло.

– Ты взяла слишком много, – заметил он, вытирая нож о голубую ткань сари. Обошел стол, наклонился над Кави, внимательно рассматривая шрам у нее на животе.

Ее внезапно затрясло.

Да, она и без того уже стала убийцей – там, на Сифоне. Но вот так просто отобрать чужую жизнь, хладнокровно и безжалостно… Это совсем иное. Гораздо, гораздо хуже. Жизнь изменилась навсегда, разделилась на две части. Была прежняя Кави, неспособная послать свой мааин убить человека, и была новая. Другая, абсолютно чужая. К горлу подступила горькая желчь, и Кави забилась на столе, извергая ее.

Она чудовище. Ее народ держал таких в темницах и правильно делал. Иного она не заслуживает.

Маг заставил ее открыть обретенный глаз, пристально взглянул в него.

– Ты пыталась взять плоть у нас?

Лгать не было смысла.

– Да.

Он кивнул. Вернул масляную лампу на колени мертвой девушки и покатил кресло прочь. Закрыл дверь, щелкнул замком, бросив Кави на столе.

Глава 44

Снова и снова он обескровливал ее, наполняя свои цилиндры. А когда наконец заявил, что «набрал норму», достал свой список экспериментов.

Начал с небольших разрезов и ушибов. Чтобы их исцелить, Кави опять пришлось брать чужую плоть, а маг смотрел и кропотливо записывал что-то в тонкий журнал. Закончив с этим, он измерил мочки ее ушей и отрезал. А когда они отросли, измерил снова.

Затем прочь полетели все двадцать пальцев, а за ними кисти и ступни. Маг пытался еще отпилить ей руки и ноги, но ампутацию пришлось остановить: от боли Кави постоянно теряла сознание.

Поэтому он перешел к раздавливанию внутренних органов.

Кави пыталась бездействовать – надеялась истечь кровью. Маг отметил это в журнале, вышел и вернулся с пакетиком порошка чили, который брезгливо нанес на ее раны.

Боль была сумасшедшая. Повторять такое Кави не рискнула.

Иногда он вставлял ей кляп и завязывал глаза. Потом раздавались шаги: в камеру заходил кто-то еще, и маг приступал к работе. Такие «сеансы» были хуже всего. Из-за кляпа приходилось глотать собственную рвоту, а слепота усиливала панику. Кави знала, что на нее смотрят, и пыталась скормить этих зрителей мааину. Но ничего не получалось: маг успел определить, докуда он достает, и никого не подпускал ближе, чем нужно.

Когда человек, безвольно обмякший в кресле, умирал, крелец просто вывозил труп из камеры и вскоре возвращался с новой жертвой. Кави усилием воли перестала воспринимать их как людей. Научилась лгать себе, что не она, а маг их убивает, что это на его руках их кровь. Они стали для нее тем же, чем она для своего мучителя: просто безликим материалом. Платой за силу Джинна, не больше и не меньше.

Потом маг на какое-то время прервал свои эксперименты и просто бросил ее в темноте. На неделю, а может, на месяц или даже на год. Время словно исчезло.

В жаркой, душной камере ее грязное тело нестерпимо воняло. Пауки, тараканы и рисовые клопы ползали по коже, кишели в волосах. Даже крысы откуда-то взялись и обгрызали ей кожу, мстя