Современная зарубежная фантастика 6 - Адам Пшехшта

И что теперь?

Как быть с верой Дашини в мать?

Эти испытания были бы непреодолимыми в материальном царстве, но Маларкои располагался не в материальном царстве. Здесь, в раю, созданном его Госпожой, всегда находилось больше одного способа решения проблемы, а богини предпочитают мистические способы.

В отсутствие своего божества змеи с человеческими головами на втором уровне развязали гражданскую войну. Те, кто всё еще блюл религию, ушли в конспирацию, священники попрятали свои митры, литании произносились беззвучно, и на верандах, в прячущихся в тени беседках, под балконами, усеянными драгоценными камнями, они отреклись от Крена в пользу толпы, а позднее плакали, ругая себя за слабость.

Когда они собирались небольшой компанией, то не в прекрасных церквях, а в подвалах и заброшенных местах, а их торопливый разговор шел о вере, молитве и восстании.

– Что будем делать? – шипящим шепотом вопрошал один из них и чаще всего не получал ответа на свой вопрос.

На разрушенных верандах в тени или внутри заброшенной пристройки эти змеи с человеческими головами совершали волнообразные движения своими телами, их шеи были нервно вытянуты и максимально приближены к земле, и, если кому-то из них приходил в голову какой-нибудь план действий, они делились им с другими.

– Преданность, – говорил один из них, – необходимое качество, каковым владеет добродетельный. Все мы, все змеи с человеческими головами, которые почитают Крена, могут признать это и согласиться. Это необходимая истина. Если один говорит другому «я предан ей», то это хорошо. А что такое преданность, если она не есть преданность до могилы? – Змей с человеческой головой нервно оглянулся – не подслушивает ли кто? Но это было мимолетное движение, поскольку делать такие заявления в страхе было бы поступком противоречивым.

Остальные собравшиеся вокруг подняли свои погремушки и испустили тихий шелест, означавший согласие.

Еще одна змея – с головой женщины – сказала:

– Преданность Крену до могилы дело добродетельное, но разве не лучше жить и продвигать дело Крена? Кроме того, добродетельность сама по себе есть личное качество, но разве не правильно будет сказать, что деяния в пользу Крена, даже если при этом приносится в жертву собственная добродетель, есть деяния в пользу общественного блага? И тогда, если добродетель стоит на пути совершения того, что должно быть совершено, вовсе не является благом? Может быть, поэтому Крен и оставил нас. Мы слишком верны заветам Крена, а наши враги от этого только выигрывают.

Собрание одобрительно зашелестело погремушками, выслушав эту речь, даже те, кто еще не успел разобраться в хитросплетениях этих рассуждений. Человекоголовые змеи словно по договоренности устроились эллипсом вокруг дебатирующей пары, участники которой переползли в центр и расположились головами друг к другу.

– Я не говорил, что смерть желательна, – сказал змей, – и не утверждал, что добродетель легко поддается определению. У обеих концепций есть трансцендентальное качество, и мы, змеи с человеческими головами, не способны владеть знанием, которое доступно только Крену. Такое знание ведет нас к совершению ошибок, а потому мы должны подчиняться заветам Крена досконально, поскольку это слова Крена, и никто не должен выступать против них.

Змея с женской головой согласилась с этим, скользнула назад, кивнула, чтобы ее оппонент мог продолжить.

Змей с головой мужчины – назовем его Соракс – объяснил змее с головой женщины – назовем ее Аринн:

– Крен говорит, что ни одна человекоголовая змея не может убить другую человекоголовую змею, и потому мы не убиваем. Крен говорит, что ни одна человекоголовая змея не должна совершать актов насилия по отношению к другой человекоголовой змее, и потому мы мирные. Вести себя иначе означает нести зло в мир.

День стоял безоблачный, горячил кровь, но особой жары не было. К небу поодаль за местом, где в руинах склада, разрушенного в ходе зачисток, проходило собрание, поднимался дымок. Аринн рискнула подняться, ее поза была разновидностью риторики, убедительной в своей откровенности.

– И всё же безбожники сжигают наши церкви, преследуют наших священников по бульварам. Они уничтожают священные книги, упоминание Крена наказывается убийством на месте. Мы будем преданы Крену до самой смерти, но не только нашей смерти. Чтобы защитить Крена и его Заветы, мы должны быть готовы нарушить наложенные им запреты. Вот в чем парадокс. Насилие противоречит Заветам Крена, но без насилия его заветы погибнут. Что, если добродетель, принесенная в жертву во имя Крена, является преданностью высшего порядка? Что, если это наша обязанность?

Слова Аринн эхом разносились по руинам, и человекоголовые змеи в ответ на ее ересь хранили молчание.

Она зашла слишком далеко, и теперь другие уползали, они поворачивали головы, смотрели на нее прищуренными глазами, плевали на землю.

Остался один Соракс.

Он подполз к ней.

– Вероятно, вы ошибаетесь, когда говорите, что оспаривание Заветов Крена равносильно отказу от Крена, – сказал он, – но я не вижу ошибок в вашей логике. К чему вы приходите в своей аргументации?

Аринн отвернулась от него, оглянулась, обозрела окрестности, потом снова повернула к нему голову таким образом, чтобы не завязаться узлом.

– Следуйте за мной, – сказала она.

Переписей на втором уровне давно не проводилось, но считалось, что в городе, в котором обитали Аринн и Соракс, до начала резни, устроенной безбожниками, проживало не менее ста тысяч человекоголовых змей. Вероятно, каждый десятый из того количества был убит, а если считать с ранеными, то это число нужно удвоить.

Они держались подальше от бульваров, двигались по второстепенным улочкам, наполовину уничтоженным пожарами, они огибали перемещенных человекоголовых змей, которые ползали между люками и грудами мусора.

Аринн молчала, пока они, поднявшись по винтовой лестнице, не оказались в ее комнатах, которые располагались за каким-то затрапезным театром.

Первое, что увидел Соракс, были ее книги – тут были сотни книг, уложенных одна на другую.

Аринн своими змеиными чешуйками опоясала одну из книжных груд, словно это были снесенные ею яйца.

– Они – беженцы, все эти манускрипты, все эти стопки из руин Большой Библиотеки.

Соракс охнул.

– Я слышал, что библиотека в Гластонбери была сожжена, и все книги погибли. – Он подполз поближе, в глазах у него были слезы – эти книги были подарком Крена. – Вы из этого почерпнули сведения, которые проповедуете?

Аринн улыбнулась, но ничего не сказала.

Он пополз за ней в темную кладовку, и там она подняла неприметный мешок в темном углу. Под мешком была крышка лаза, ведущего в расщелину. В это пространство был опущен сундук, оплетенный металлическими полосками.

У сундука не было замка, потому что человекоголовые змеи не могут толком вставить ключ в скважину и уж тем более повернуть его, но у него были диски набора, которые она, пока выставляла цифры языком, заслоняла своей головой, скрывая шифр. Теперь, подавшись назад и приподнявшись, она оказалась рядом с ним.

– Там, внутри, – сказала она, показывая направление своей молчащей погремушкой, – забытые труды Заветов Крена. – Она посмотрела на Соракса, на его широкие щеки, впавшие карие глаза – можно ли им доверять? Видимо, она увидела в них что-то, потому что продолжила: – Это такие книги, как «Фрагменты на пути к натурфилософии холста», «Практическая теология» и «Неполные записки заседаний общества Холстовиковый Тонтин».

Если прежде его глаза говорили о том, что ему можно доверять, то теперь прежнее выражение сменилось непониманием – судя по отсутствию всякой его реакции, было ясно, что он ничего не знает про эти книги, а названия не подсказали ему ничего об их возможном содержании.

Они принесли книги в жилые зоны обиталища Аринн, и она положила их на плоское основание, на решетку, которая образовывала семантический задник системы письма человекоголовых змей. Она улеглась на груду подушек, чем повергла его в недоумение относительно подоплеки этого жеста на его глазах.

Некоторое время спустя он поднял глаза, и осторожный блеск знания в них нередко терял уверенность перед лицом его невежества и сомнения, эти два фактора возникали, как верхняя и нижняя точки волны, тогда как спокойная вода указывала бы на полное понимание.

– Я… – начал было он и запнулся, и Аринн восприняла это