Современная зарубежная фантастика 6 - Адам Пшехшта

Она поднялась с подушек в крайнем и решительном раздражении, но поняв по его лицу, что он запуган и полон раскаяния, она решила не читать ему лекцию о его глупости, а вместо этого указать на то знание, зачатки которого уже, возможно, угнездились в нем, продемонстрировав ему то, что, вероятно, встретило бы у него понимание, преподнести ему такой вариант идеи, который будет полезен с педагогической точки зрения, в особенности когда обучаешь личность, незнакомую с данной дисциплиной.

В «Неполных записках» было заклинание, называвшееся «Открытие глаз». Это заклинание Аринн и опробовала на Сораксе, процитировав звуки со страницы ее собственных записей, энергетические затраты взимались у одной из целого садка пленных мышей, недавно родившихся и не только попавших в ее меню, но и ставших движущей силой ее волшебства.

Что же касается Соракса, то для него занавес реальности поднялся, и за ним обнажился холст, который предстал перед человекоголовым змеем, как темное и извивающееся поле возможностей, в пределах которого возникали и исчезали факты и истины, размеры и формы становились узнаваемыми и растворялись в ничто, люди и события срастались и исчезали. Поперек всего этого, словно образ, составленный из тысяч других образов, можно было разглядеть очертания Крена: вот его митра, вот его посох, тут были его хорошие красные чешуйки, а тут плохие желтые, тут было основание его шеи, а там – приподнятый подбородок. Всё это возникало на считаные мгновения, сама форма холста заволакивала эти его черты, поглощала его в своей бесконечной преднамеренной бессмысленности, но прежде чем это исчезло, одна вещь стала совершенно ясной: Крен умирал.

Когда реальность несколько минут спустя восстановилась, то образовывался Крен постепенно из холста таким образом, который являл Сораксу индикатор истинных внешних источников быстротечных форм реальности. Этот эффект оставался какое-то время, демонстрируя Аринн и ее кольца, как физическое проявление вибраций, содержащихся в различных состояниях холста. Заклинание было сформулировано именно для такой работы, оно позволяло манипулятору холста производить в реальности изменения, которые влияли на частоты материи холста, тем самым облегчая переход предметов и концепций из одной возможности в другую на манер, который, по словам в Священном Писании, был чудотворным.

Когда Соракс в конечном счете спустился на уровень, который позволял ему говорить, первое, что он сделал, это снова преклонился перед Креном. Он молился так быстро и исступленно, что слова вылетали из него бесконечным сильным выдохом, это происходило до тех пор, пока он не исчерпал запасов энергии, которые позволяли ему сохранять вертикальное положение, и не рухнул на пол.

– Теперь вы понимаете важность нашей преданности, – сказала Аринн, – и пределов, которые она должна превзойти?

Возбуждение Соракса было слишком велико, чтобы дать ответ.

Позднее, придя в себя, Соракс сказал:

– Что мы можем сделать, чтобы спасти Крена?

Аринн ответила сразу же:

– Мы должны отправиться на рю Барбо.

Соракс никогда не бывал там, но знал репутацию этого места – там было гнездо отъявленных безбожников в худшем их виде. Он неторопливо и настороженно кивнул. Рю Барбо была местом сбора противников Крена богемной разновидности – молодых, умных, крамольных, – и на этой улице вполне ожидаемыми были собрания, на которых звучали проклятия в адрес Крена и его учения. И тем не менее разве он не сталкивался с позициями, которые ставили под сомнения старые истины? Может быть, его вера тоже подлежала реформации?

Они покинули дом и сразу оказались на самодвижущемся тротуаре – бульвардиаторе, – который быстро доставил их на другой конец города; бульвардиатор выполнял здесь функцию транспортного средства, тогда как в других царствах для этого существовали машины.

Человек, передвигающийся на ногах, мгновенно рухнул бы при тех скоростях, с какой эти конвейеры переносили человекоголовых змей, но Аринн и Соракс лежали, свернувшись кольцами и притиснувшись к поверхности, как пружины сжатого матраса, их щеки прикасались к их чешуйкам, что исключало вероятность соскальзывания или столкновения.

Из этого положения они наблюдали друг за другом скошенными глазами, пролетая аррондисмент за аррондисментом в интимной и заговорщической близости: вот промелькнули незамеченными башни Пятого Округа с их игрой света, они не слышали жутких криков с Кольца Памяти; вот пронеслись мимо акведуки Восьмого, наполненные трупами, а ничего этого не увидели. Они не сводили глаз друг с друга и не замечали новых ужасов этого раздираемого войной мира.

Рю Барбо была местом, где разрешалось всё, где Крен-свобода была возвышена до формы аномального искусства, и те, кто предавался кощунственным излишествам, вынудили бы священников прошлых веков создавать новые орудия наказания. Среди высоких зданий – одновременно величественных и обрушивающихся, украшенных драгоценностями и убогих – человекоголовые змеи корчились в свете прожекторов, имевших тысячи оттенков, а бой барабанов в их головах соперничал с криками возбуждения и экстаза.

– Старайтесь не смотреть, – сказала Аринн. – Скоро будем там.

Соракс не был уверен, где это «там», но перед его полузакрытыми испуганными глазами бились и крутились вокруг столбов, вбитых для этой цели в камни, человекоголовые змеи всевозможной полноты и длины, принадлежащие ко всем сектам и кастам, ко всем породам и ни к каким. Бульвардиаторы остановились, и возникло болезненное и извращенное ощущение нехватки поступательного движения, словно все, в ожидании полуденного тепла, томились в своей летаргии, раскрыв челюсти, из которых капала слюна. Соракс в ужасе видел повсюду соития, и теперь прохожие открыто смеялись над ним – они видели его и презирали его чувство неловкости.

– Сколько еще?.. – начал было Соракс, но Аринн не позволила ему закончить, напротив, она своими петлями принялась сталкивать его в проулок, где кутерьма была пожиже.

Продвинувшись на некоторое расстояние по проулку, она стала спускаться в безымянный подвал со скользкими ступенями, поросшими мхом, и капающей со стенок сточной водой, и, добравшись до двери, произвела кодовый звук своей погремушкой, после чего замерла в ожидании. Соракс без понуканий приблизился к ней, услышал позади себя какой-то шум, а когда дверь чуть приоткрылась, он ринулся туда вперед головой, задев ухом о дверную раму.

– Прошу прощения, – сказала Аринн персоне, которая, как понял теперь Соракс, возникла перед ними. – Мы хотим увидеть Сенешаль.

Человекоголовый змей в дверях отполз чуть в сторону и движением головы показал на другую дверь справа, куда им нужно идти, Аринн тут же двинулась туда, а Соракс пополз рядом.

В коридоре, в котором в конечном счете оказалась Аринн после нескольких спусков и подъемов по шесту, было несколько одинаковых дверей. Это напоминало дешевый отель, и, как и во всяком дешевом отеле, из дверей доносились разные звуки; каждый, казалось, принадлежал какой-то безвкусной мелодраме, разыгрывающейся в далеких от приватности условиях тонких стен. Они слышали крики, рыдания, стуки и стоны, мигал свет, придавая всему особенную и опасную атмосферу.

Соракс не принадлежал к тому виду человекоголовых змей, у которых выработан иммунитет к тревоге. Ему теперь казалось, что он вел замкнутую жизнь, и когда две человекоголовые змеи вылетели из открывшейся двери и схватились в коридоре, лупя друг друга головами и выкрикивая проклятия, Соракс готов был броситься прочь отсюда. Аринн пришлось посмотреть на него умоляющим взглядом, она своим выражением лица давала ему понять, что понимает его чувства, но оно того стоит и делается ради Крена. К тому же куда ему теперь бежать, если выход заблокирован.

К счастью, препятствия самоудалились в своей драке, их борьба привела их назад в комнату, из которой они появились, дверь за ними громко захлопнулась. Соракс заскользил по ковру в кровавых пятнах и последовал за удаляющейся Аринн.

Она остановилась в конце коридора и произнесла какие-то слова на неизвестном ему языке. Дверь открылась, и в проеме возникла одиозного типа змея с головой женщины, а может быть, змея очень женоголового типа мужеголовых змей. Когда он или она заговорило, этот вопрос закрыть не удалось, особенности используемого им или ею языка представляли собой смесь мужской и женской формы, голос у него был хриплый – что свидетельствовало о многолетнем злоупотреблении кальяном, – и говорило оно низким шепотом. Оно – Соракс в уме остановился на нейтральном местоимении