Громов. Хозяин теней. 8 - Екатерина Насута

— Находят. Чаще всего находят. К сожалению, в грешниках недостатка нет. Человека, которого признают подходящим, переводят. Передают под опеку монастыря. Далее… лично я не присутствовал.

— Я тоже, — Михаил Иванович повёл плечами, будто ему вдруг стало тесно в его облачении. — Это особый путь. Он не то что не для каждого. Скорее уж тех, кто готов ступить на него, мало. Едва ли не меньше, чем тех, кто готов стать святым. Они принимают обет молчания. А лица прячут сперва в тени капюшонов, потом и вовсе под масками. Среди… младших ходят слухи, это потому как лица утрачивают сходство с человеческими. И чем дальше, тем больше. Возможно, в этом своя правда. Но… эти братья держатся настолько наособицу, что и Патриарх над ними не властен.

Даже так?

А вот это новость.

— Он стоит над Церковью. И его уважают. Но в дела Ордена Скорбящих он не вмешивается. Над братьями стоит тот, кого они избирают сами. И он не имеет чина как такового. Номинально остаётся обыкновенным братом-чернецом…

Но при этом власть и чин — вещи разные.

— Однако письма брата Аврелия, — Алексей Михайлович постучал пальцем по столу, — доставляются Государю немедля. В любой день и час. И доставкой занимается отдельная курьерская служба, подчинённая военному ведомству.

Что и требовалось доказать.

— Хорошо… то есть всех, кто подходит, доставляют в монастырь. А потом… что потом всё-таки?

— Они содержатся там. Их никто не мучает, не пытает. Читают писание. Предлагают раскаяться, ибо таков порядок. Искреннее раскаяние способно спасти любого. И история знает случаи. Единичные. Когда же приходит час, то братья собираются. Отворяют путь на ту сторону, куда и отводят приговорённых. Молитва и кровь грешника… скажем так, способствуют тому, что о появлении людей… узнают те, кто и вправду несёт силу. Они являются, чтобы забрать душу себе, а взамен отдают свою кровь… не только. Как-то так.

То есть по сути людей приносят в жертву.

Нет, обозвать можно по-всякому, да и людей действительно выбирают не самых лучших, но вот всё равно же. И эти люди осуждают тёмных.

Чем дальше, тем яснее понимаю, что разница между Светозарным и Морой не так и велика.

— Хорошо, — я потёр переносицу. Заострять внимания не станем. Думаю, каждый здесь сам способен сделать выводы. — Допустим… а если всё это устроить не на той стороне, а у нас? И не монахами, а… скажем… учёными? Теми, что нашли способ пробиваться в мир кромешный?

Молчание.

Недоумение.

— Если бы у них был кто-то настолько… грешный и тёмный, что прямо вот идеальная приманка? Или даже не один? Скажем, пять-шесть грешников?

— Найти и одного грешника, чья душа сгодилась бы, непросто, — сказал Алексей Михайлович и пояснил. — Я просматривал отчёты. И да… скажем так, многих приговаривают к смерти, но далеко не все они заслуживают её. Закон несовершенен. И люди тоже. Одни убивают из жадности, другие — от отчаяния. Страха. Ненависти. Просто потому, что так вышло. Это не то. За последний год удалось найти лишь троих, кого сочли пригодным для Вышнего суда. И говоря по правде, я, читая о сотворённом ими, испытал огромное желание… наказать.

И сейчас он не о том, чтобы розгами по заднице.

Вон, глаза засветились, и Алексей Михайлович поспешно зажмурился. Отвернулся. Выдохнул резко и шумно. А в комнатушке снова стало не продохнуть от света.

— Сейчас… прошу прощения. Та сила, внутри меня. Она до крайности неудобна, признаться. Нет, я рад, что жив. И если такова плата за жизнь, то пускай. Но эта сила порой пытается взять власть над разумом. Особенно когда я вижу человека, скажем так, не слишком праведного. И чем более он неправеден, тем… сложнее сдерживать себя.

Он повернулся ко мне. Взгляд ещё был нечеловеческим. Черты лица плыли. Но давление света уменьшилось.

— К слову, охотники подобного желания не вызывают. Тёмный дар доставляет некоторые неудобства, но и только. А в остальном я воспринимаю вас, как обычных людей. Даже больше. Скажем так, Татьяна Васильевна, рядом с вами мне легко. У вас на диво светлая душа.

— Я…

Татьяна покраснела.

— Прошу прощения, если смутил. Вы… отроки, — он открыл глаза и заморгал, избавляясь от остатков сияния. — Малые дети Ему не подсудны, но вот когда становятся старше, тут восприятие меняется. Нет, зла в вас нет. Такого, которое пробудило бы мой дар. Как и в вас, Карп Евстратович.

У того дёрнулась рука, чтобы перекреститься, но жандарм сдержался. Крепкий он, однако.

А вот на меня Слышнев смотрел… иначе.

Долго смотрел.

И не только он, а что-то иное, стоявшее по ту сторону человека и души. И оно, это другое, знало обо мне всё. Видело распрекрасно. Грехи? Куда ж без них. Если за старые я рассчитался, то в мире нынешнем и новых набралось. И ещё наберется. Крови? Пролито.

В бою ли? Не знаю. И то, другое, оно тоже сомневается. И потому у Слышнева получается загнать эту сущность в себя. Он всё ещё человек.

Пока.

— Но что касается вашего вопроса, — голос звучит отстранённо. — Вы сумели пробудить эту сущность во мне. Или призвать её в меня, уж не знаю как.

— Я и сам не знаю. Просто… повезло.

— Повезло, — эхом отозвался Алексей Михайлович. — Но если повезло вам, то могло и не только вам.

Логично, если так-то.

— Святые, те, которые пропадали, — я посмотрел на Михаила Ивановича. — Которые потенциальные… если, допустим, кто-то выкачивал из них святость? Или, получив реликвии из хранилища, наоборот пробуждал эту святость? Менял их принудительно? Из людей в ангелов?

— Не уверен, что это возможно, — Михаил Иванович ответил не сразу. — Я о таком не слышал.

— Я видела. Там, на хуторе… — сказала Татьяна. — Как человек превратился в ангела.

— Именно, — я кивнул. — Правда, понятия не имею, что с ним стало потом. Но там один… перед иконами встал. Призвал Господа, и тот ответил. И человек перестал быть человеком. Это его кровь досталась вам, Алексей Михайлович.

И изменила.

— Спонтанное возвышение известно, — Михаил Иванович кивнул. — Случаи редкие, но… обычно случается, когда душа доведена до крайности, до последней черты. Когда она собирает все, что прожито, сильные эмоции, помноженные на отчаяние. И да, тело погибает. Душа… на сей счёт споры ведутся, уходит ли она,