Человек-Миксер - Денис Райт

Я ударил сверху. Он ушёл внутрь. Я попытался поймать его ногой, но он сделал подсечку, почти не касаясь. Лёд сам уехал из-под меня. Я рухнул на спину, ударился затылком, увидел грязное вечернее небо и красную лампу на антенне. Но венчик всё ещё крутился. Я перекатился в сторону ровно в тот момент, когда Вайс опустил ногу туда, где секунду назад была моя грудь. Однако удар был не сильный. Он просто поставил подошву. Но бетон под тонким льдом треснул. Я вскочил, замахнулся, и он снова исчез рывком. На этот раз оказался на вентиляционной шахте. Стоял сверху, руки в карманах, пальто почти не развевалось на ветру.

— Ты слишком сильно рассчитываешь на импульс, — спокойно сказал он.

— А ты слишком сильно рассчитываешь, что я буду слушать бесплатные советы от психопатов.

— Зря. Иногда психопаты правы.

Я раскрутил венчик на максимум и бросился к шахте. Прыгнул и дотянулся. Вайс сделал шаг с края, будто просто спускался с низкой ступеньки, пролетел мимо меня и в воздухе мягко коснулся моей спины ладонью. Холод ударил между лопаток. На секунду тело стало чужим. Мышцы забыли, зачем им сокращаться. Я рухнул на крышу, проехал по льду и остановился только у парапета. Я с трудом поднялся на локоть. Вайс снова посмотрел на часы.

«Сволочь…»

Я заставил себя встать. Миксерная голова гудела. Венчик сбивался, то ускорялся, то дёргался рывками. В груди горело. Ноги скользили. Правая рука уже почти не чувствовала холода, и это было плохим знаком. Но злость держала на ногах лучше любой подготовки. Я пошёл в последнюю серию. Без плана на пять ходов. Просто вперёд, как танк или фура. Венчик срезал иней с воздуха, искры выбивались из металлических ограждений, когда я промахивался. Вайс уворачивался, уходил рывками, отражал удары ладонями, иногда касался моего плеча, запястья, колена — и каждый такой контакт сбивал меня, отнимал тепло, делал тело тяжелее. Я попытался поймать его на развороте. Он сделал сальто назад. Сальто. Назад. НА КРЫШЕ! Я уже даже злиться перестал. Мозг просто наотрез отказался принять увиденное.

— Да ну нахрен…

Вайс приземлился, слегка согнул колени, выпрямился и снова посмотрел на часы. Вот тут я понял: семь минут почти вышли. Он не запыхался. На нём не было ни царапины. Даже пальто осталось идеально чистым. Я же стоял на льду, как вышедший из строя бытовой прибор после негарантийного случая. Дышал рывками. Венчик крутился неровно. Голова гудела, будто внутри неё варили гречку… Последние секунды этот урод просто ждал. Я же бросился вперёд, с последним ударом. Вложил всё, что осталось в ногах, корпусе, руке, злости и тупом упрямстве. Венчик завыл, воздух передо мной скрутился в белую спираль. Вайс шагнул мне навстречу, поднял руку и остановил венчик раскрытой ладонью. Металл завизжал, а лёд на крыше разошёлся трещинами. Мой удар умер в его руке…

— Семь минут, — сообщил Вайс, опустив взгляд на часы.

Я попытался вырвать руку, но венчик застыл в корке льда. Механизм хрипел, дёргался, но не мог провернуться.

— И даже это было щедро с моей стороны, — добавил он.

Вдруг дверь на крышу с грохотом распахнулась.

— ГОСТ! ВСЕМ ОСТАВАТЬСЯ В РАМКАХ РЕГЛАМЕНТА! ТО ЕСТЬ НА МЕСТЕ! ИНАЧЕ Я ВАС… ОФОРМЛЮ!

На крышу вывалилась Вероника. Именно вывалилась. Она появилась в проёме, держась одной рукой за дверную раму, второй — за собственное достоинство, которое явно пыталось покинуть хозяйку. Волосы растрепались, взгляд был опасно блестящим, походка — уверенная только в теории.

— Ковалёв! — крикнула она, — Я же сказала!.. Ох… кажется, я хотела сказать, что если тебя убьют, я тебя сама добью!

— Очень рад тебя видеть! — выдохнул я.

— Я тоже рада себя видеть! — она подняла правую руку.

Кожа на предплечье пошла тёмными линиями, словно под ней проступили трубки. Ладонь раскрылась, пальцы сложились в странный каркас. Из запястья выдвинулся блестящий цилиндр, вокруг него щёлкнули латунные кольца, сбоку вспух маленький манометр. По металлу побежали капли тёмной густой жидкости, воздух наполнился запахом горячего кофе.

«Кофепушка? Кофепушка… Настоящая. Кофейная. Пушка!»

Даже посреди ледяной крыши мой уставший мозг нашёл силы объяснить это: «Ну конечно. Почему бы нет». Вероника прицелилась в Вайса. Рука дрожала, но однозначно не от страха. Скорее от того, что её организм сейчас одновременно пытался быть пьяным, красивым и смертельно опасным.

— Объект… холодильного типа⁈ — объявила она, — Прекратить… морозильное сопротивление!

Вайс уставился на неё. На его лице впервые появилось что-то похожее на настоящую насмешку.

— КФМ-класс, — мягко усмехнулся он, — В таком состоянии? Какой же позор… Впрочем, лишнее внимание мне сегодня не нужно.

— Я в прекрасном состоянии! — возмутилась Вероника и чуть качнулась, — Просто крыша… шатается!

Вайс медленно отступил назад. Я резко дёрнул рукой, пытаясь освободить венчик, но лёд крепко держался. Механизм заскрежетал, пальцы левой руки сами впились в замёрзший металл.

— Стоять! — крикнул я.

— Мы поговорили, Максим. Этого достаточно, — остановился он у самого края.

— Для тебя — может быть. А вот я ещё не закончил!

— Для начала — сойдёт, — он сделал ещё шаг назад и каблук его ботинка оказался за краем крыши.

Вероника выругалась и попыталась взять его на прицел точнее. Кофепушка зашипела, манометр дёрнулся, по стволу пробежала лёгкая дрожь.

— Не двигаться! ГОСТовское предупреждение последнее!!! Потому что первое я уже забыла!

Вайс усмехнулся. И просто упал с крыши.

— Да твою мать!

Лёд на моём венчике в этот момент треснул. Я вырвал руку, едва не оставив половину механизма в замёрзшей корке, и бросился к краю. Внизу был стеклянный фасад торгового центра. Огромный, гладкий, сияющий огнями. И по нему, спокойно, почти лениво, скользил человек в светлом пальто. Как будто стекло было ледяной дорожкой под наклоном, сделанной специально для него. Под его ботинками расползались белые следы. Он ехал вниз вдоль фасада, руки снова в карманах, а голова чуть наклонена. На уровне нескольких этажей ниже он поднял взгляд. Я не видел его глаз из-за расстояния и очков. Но точно знал, что он смотрит на меня. Потом Вайс достиг нижней стеклянной галереи, легко оттолкнулся, исчез за выступом фасада — и всё. Только тонкая белая полоса инея осталась на стекле… Я стоял у края, тяжело дышал, и очень хотел сказать что-нибудь умное. Но получилось лишь худенькое и тупое:

— Семь минут,