Фантастика 2026-146 - Николай Скиба

— Обычный рынок, — бросил Раннер, кивнув на торговую улицу справа. — Утром здесь не протолкнуться.

Я свернул туда. Рынок — это срез города. Хочешь понять место, где ты оказался — иди и смотри, как люди тратят деньги.

Торговая улица была широкой. Лотки стояли в два ряда вдоль стен — деревянные прилавки с навесами из парусины, которая хлопала на ветру. Между ними едва протискивались люди с корзинами и тележками.

У первого лотка торговали рыбой. Хозяин орал что-то о свежем улове и размахивал щукой размером с хорошую дубину. Я невольно вспомнил Фому и мотнул головой.

Рядом с торгашом стоял питомец — крупная выдра с блестящей шкурой и непропорционально большими лапами. Зверь сидел на прилавке и смотрел на покупателей с видом соучастника. Когда очередная хозяйка начинала торговаться, выдра поворачивала к ней морду и издавала короткий одобрительный звук. Хозяйки таяли. Мужик явно использовал питомца как торговый инструмент.

— Берёт, — коротко прокомментировал Раннер у меня за плечом.

Через три лотка дальше стоял молодой парень лет двадцати с лотком пряников. Товар был разложен аккуратными рядами, но парень не торговал — он смотрел куда-то поверх голов с таким выражением, будто прикидывал, успеет ли сбежать до темноты. Рядом с ним на ящике сидел маленький, белый горностай с чёрным кончиком хвоста. Зверь периодически вставал на задние лапы и внимательно осматривал толпу, потом тыкал носом в бок хозяину. Парень каждый раз встряхивался и начинал кричать про свежую выпечку, но через минуту снова уходил в себя.

Я остановился у лотка.

Парень уставился на татуировки пактов, которые не спрячешь под воротником.

— Пряник.

Он взял монету, которую я положил на прилавок, и протянул пряник.

Горностай мгновенно переключился на меня. Зверь навострил уши, потянул носом воздух и тут же застыл.

Красавчик вышел сам. Просто вылез из-за пазухи и спрыгнул. Сел и уставился на горностая торговца с уже знакомым мне выражением превосходства — он не собирался ничего доказывать.

Маленькое тело зверька торговца буквально сплющилось на ящике — зверь прижался животом к дереву, уши легли назад, хвост втянулся. Инстинкт, который не спрашивает разрешения — рядом что-то, что стоит выше тебя в любой цепочке, которую ты знаешь.

Красавчик даже не повернул к нему голову.

Он смотрел куда-то за прилавок — где между ящиками с товаром была узкая щель. Потом его нос дёрнулся один раз, и он коротко, без суеты, переступил лапами. Развернулся и сел уже лицом к толпе, спиной к горностаю торговца.

Зверь осторожно поднял голову. Уши распрямились. Он смотрел на Красавчика с осторожным интересом.

Потом он снова встал на задние лапы, осмотрел толпу и ткнул хозяина носом в бок.

Парень встряхнулся и заорал про свежую выпечку.

Я отправил Красавчика в ядро — ни к чему привлекать внимание.

— Давно работаешь? — спросил я парня.

— Третий год, — ответил он и покосился на горностая. — Это отца дело. Он заболел.

— А горностай твой?

— Тоже его. — Парень потёр затылок. — Он меня не слушается особо. Только когда сам хочет.

— Слушается, — сказал я. — Просто ты не видишь, когда.

Парень открыл рот, но нахмурился и промолчал. Горностай снова ткнул его носом в бок и уставился на толпу — там как раз появилась женщина с большой корзиной, явно ищущая сладкое к столу.

Я пошёл дальше.

Раннер догнал меня через два шага.

— К чему был этот разговор?

— Горностай хороший, — сказал я. — Жалко парня.

Раннер хмыкнул, но промолчал.

Дальше рынок становился плотнее. У поворота стоял кузнец — прямо на улице, с небольшим переносным горном на колёсах. Горн был необычным: вместо мехов рядом с ним сидел питомец — что-то похожее на крупного варана с оранжевыми полосами вдоль хребта. Зверь периодически делал короткий выдох в сторону горна, и угли вспыхивали жарким пламенем.

Кузнец правил ножи и инструменты прямо здесь, не отходя от прилавка, и очередь к нему была длинной.

Мы с Раннером встали в стороне, пропуская телегу с бочками.

Телегу тянул широкий, низкий зверь, с короткими мощными ногами и шеей, уходящей в плечи почти без перехода.

Тараноног. Уровень 28. Эволюционный индекс — E.

Что-то вроде мастифа, только вдвое больше и с чешуйчатыми наплечниками из собственной кожи. Зверь держал ровную линию движения с точностью, которой позавидует хорошо обученная лошадь. Хозяин шёл рядом, не держась за поводок.

— Тяговые здесь везде, — сказал Раннер. — Я три года назад был в Железнограде. Тогда поменьше было, а сейчас — на каждом углу.

Я смотрел на зверя, пока кое-что не привлекло моё внимание у мясного ряда.

Двое мужчин стояли у прилавка и разговаривали с торговцем. Обычный диалог. Но один из них — тот, что стоял ближе к стене — держал руку на рукояти ножа. Второй стоял чуть сбоку и смотрел не на торговца, а за его спину.

Я притормозил.

Торговец это тоже почувствовал — его плечи напряглись. Он продолжал говорить, но пальцы, раскладывавшие мясо, остановились.

Раннер оказался рядом раньше, чем я успел что-то сказать. Он просто встал между двумя мужчинами и прилавком — словно ищет место получше, чтобы рассмотреть товар. Занял пространство так, что мужчина с ножом оказался за его плечом.

— Почём свинина? — спросил гладиатор.

Торговец назвал цену. Голос был слишком ровным — он очень старался не показать облегчение.

Двое мужчин переглянулись и тихо ушли.

Раннер купил кусок свинины, завернул в тряпку и убрал за пазуху.

— Похоже, на ужин будет свинина, — сообщил он мне, когда догнал. — Пришлось покупать…

— Ты их видел раньше?

— Нет. Но у одного была сломана переносица, а у второго — мозоль на большом пальце от арбалетной тетивы. — Он пожал плечами. — Не наше дело.

Я не стал спорить. Он был прав — сейчас не наше.

Мы вышли из торгового ряда на перекрёсток.

Здесь стоял уличный музыкант — старик с инструментом, похожим на лютню, только с двойным грифом. Рядом с ним сидел очередной питомец — небольшая птица с серебристыми перьями и длинным хвостом, который она держала поднятым. Когда старик играл, птица пела, подбирая мелодию к тому, что играл хозяин. Они слышали друг друга, и из этого получалось что-то, что я не брался бы называть музыкой в моём привычном понимании, но оно заставило меня остановиться на три секунды.

— Их называют эхо-птицами, — сказал Раннер. — Говорят, они запоминают всё, что слышат, и потом воспроизводят.

— Зачем?

— Затем, что, если ты хочешь, чтобы твоя музыка жила после тебя