"Фантастика 2026-1" Компиляция. Книги 1-22 - Станислав Кемпф

– У рода Ловьятар много врагов! Начиная от мерзких Этэлетар, заканчивая морскими духами, для которых туны – любимое лакомство…

– Добро, – кивнул нойда. – Это поистине необычная задача. Но я возьмусь за нее, Хозяйка Севера. Я уважаю тунов и никогда не откажусь помочь им.

Ледяная женщина шевельнула рукой, протягивая саами длинное черное перо.

– На, возьми. Это перо моего погибшего внука, отца ребенка… Оно послужит для поиска. И вот что еще тебе следует знать: вдова не тунья, она человеческая женщина.

Нойда удивленно покачал головой. Несколько мгновений он размышлял, а потом спросил:

– Какое любимое кушанье роженицы?

– Вот уж не ведаю…

Серое облачко – сайво-хранитель Оляпка – снова затрепетало подле нойды.

В холоде пещеры вдруг пахнуло теплом – и знакомым запахом ухи на молоке…

Нойда усмехнулся:

– Вот как? Стало быть, вдова твоего правнука – саами… Ну тогда я тем более должен вам помочь.

* * *

…Нойда открыл глаза. Он снова был на Коневице, на любимом месте в кругу сейдов. С виду здесь ничего не изменилось, только стемнело. Да с неба, порхая, падал редкий снег.

Саами встал – легко, словно и не просидел полдня на холодном ветру неподвижно. Сперва он направился в заветерь к своей веже. Там он надолго не задержался – взял кое-какие припасы, котелок и пошел дальше. Путь его лежал на дальний, низинный, поросший лесом конец острова, где обитал Вороний камень. Замшелый сейд, присыпанный снегом, казался уснувшим до самой весны. Словно и не являлся нойде во сне с рвущими душу рассказами…

Перед ним на плоском камне нойда отыскал подношения. Судя по тому, что их почти занесло снегом, они стояли уже несколько дней. Была среди них и крынка с молоком.

«Дни холодные, может, и не скисло», – подумал нойда, забирая крынку и подмерзший лунообразный карельский пирог.

– Ты меня поймешь, укко-киви, – кланяясь, сказал он Вороньему камню. – Я беру не себе. Надо сварить лохикейто ради спасения нерожденной души…

Со всеми припасами нойда спустился на широкий песчаный берег. Справа вдалеке темнела земля, слева до окоема простиралось неспокойное море. Нойда выбрал укрытое от ветра место среди валунов, тяжелым ножом-леуку нарубил плавника, повесил над костром котелок…

Сам он такое блюдо никогда прежде не стряпал. Лохикейто, как ее звали карелы, или молочная уха, как говорили словене, – вкусная, сытная похлебка, любимое блюдо всех племен, обитающих по берегам моря. Когда вода заволновалась в котелке, саами принялся класть туда куски свежей семги. Эту рыбу он сам недавно поймал и хранил во льду, отрезая понемногу, – семга была большая.

– Как хорошо здесь, на сухом берегу, на золотом песке, – заговорил он, не прекращая готовки. – Эта добрая рыба пришла к нам, чтобы накормить голодных. Щедрые духи моря Нево прислали ее, чтобы она отдала свою плоть на уху. Как хорошо будет ее мясу в горячей соленой воде!

Он поднял крынку и начал понемногу лить молоко в кипящее варево.

– Приди, нерожденная душа, в мир людей! Погляди, как он прекрасен! Вдохни пар лохикейто – в нем вкус и запах жизни!

Над котелком густо заклубился пар. Ветер поволок его в сторону моря. И когда прозрачные завитки поплыли над волнами – нойда ощутил, что его заметили.

Словно солнце вдруг исчезло с небосвода. Море почернело и поднялось стеной, застилая горизонт. Словно вся радость в мире разом исчезла. Нойду будто придавило к земле.

Так он услышал погребальную песнь, что пело само море.

– …Начало всему положила предвечная тьма.

Великая бездна без солнца, где длится зима.

Затихнет во мраке вражды и любви кутерьма.

Ты слышишь, как море поет погребальную песнь?

– Ах вот как, – пробормотал нойда.

Губы его изогнулись в жесткой улыбке. Его охватило знакомое, приятное чувство – предвкушение драки! Он еще не понял, кто наводит смертные чары, но уже знал, что точно доберется до колдуна, – и мало тому не покажется. Не так часто противниками нойды становились столь откровенные злодеи. А уж такие, которые умышленно пытались чарами погубить роженицу…

Однако сперва следовало успокоить море.

Нойда помешал черпаком молочную уху, попробовал, причмокнул и запел:

– Горячие угли, дохните на мой котелок!

Сушеные травы бросаю в крутой кипяток.

И семги еще остается кусочков пяток.

А ты уползай за порог, ненасытная тьма!

Противник, кем бы он ни был, услышал пение – и ох, как оно ему не понравилось! Море зашумело, поднялся ветер. В берег ударила большая волна, как будто стараясь дотянуться до нойды и смыть его вместе с котелком.

Нойда рассмеялся и запел громче прежнего:

– Душистого пара ладонями я зачерпну —

Подброшенный ветром, пускай он летит в вышину,

К пресветлому солнцу, что нам обещало весну.

А ты уползай за порог, ненасытная тьма!

Враг не собирался отступать. Над серой зыбью снова поплыли слова смертного заговора, вплетаясь в движение волн и свист ветра, напитываясь силой зачарованного моря…

– Нет сердца у бури, и без толку спорить с судьбой.

В метельном снегу не взойдет первоцвет голубой.

Погасшие угли, забвенье, проигранный бой…

Ты слышишь, как море поет погребальную песнь?

Цветение жизни – лишь отблеск на черной воде.

Однажды придется погаснуть последней звезде.

О маленькой искре, что сгинет в кромешном нигде,

Холодное море поет погребальную песнь…

Так могущественно было злое заклинание, что весь берег, где сидел нойда, выбелило колючим инеем. Погас огонь под котлом, рыбная похлебка начала покрываться холодной пленкой льда…

Нойда вскочил на ноги и запел во всю мощь голоса:

– Не вечен наш срок на земле, ну и что за печаль?

Греби, не сдавайся, у маленькой вежи причаль!

Садись к очагу, я ухой поделюсь – мне не жаль!

А ты уползай за порог, ненасытная тьма!

С последними словами его песни случилось то, чего втайне ждал нойда. Море, эхом повторявшее погребальную песнь, освободилось от морока. Гневно зашумело, сердясь то ли на себя, то ли на чародея, который сумел подчинить его и обратить его силы ко злу. Блестящим горбом поднялась большая волна, с грохотом обрушилась на берег – и выкинула к ногам нойды потрепанный шаманский пояс, изъеденный солью иных морей.

– Эге, – протянул нойда, подбирая пояс и внимательно его разглядывая. – Так ты не чародей, ты чародейка! Да еще мертвая…