Фамильяр - Ли Бардуго

там же? Хуалит надеялась, что его новая женщина полюбит этот дом так же, как любила она сама, что эта дама будет сидеть во дворе, слушать щебетание птиц на крыше, есть виноград прямо с лозы. Жена печатника, который жил в соседнем доме, пела по утрам, занимаясь домашними делами. Слух у нее был так себе, но Хуалит успела привыкнуть к этим звукам.

Иногда ей бывало там одиноко. И она гадала, что еще уготовила ей жизнь. Но такого исхода представить не могла.

– Могу предложить вам драгоценности, – сказала Хуалит и подошла к краю моста, вслушиваясь в шум воды внизу. Будь она смелой, прыгнула бы сама. – Или деньги.

Гонзало рассмеялся.

– Мы вам не по карману, сеньора.

– Можете быстро со всем покончить? – спросила она.

– Это я могу пообещать, – ответил Сельсо. В его голосе звучало сожаление, но рука уже легла на кинжал на бедре.

– Можете предложить нам еще что-нибудь, – сказал Гонзало.

Теперь рассмеялась уже Хуалит.

– Чтобы вы меня поимели, а потом перерезали мне глотку и бросили в кустах?

– Приготовьтесь, – сказал Сельсо.

Хуалит протянула ему руку.

– Помолитесь вместе со мной.

– Это неправильно, – сказал Сельсо, обращаясь к Гонзало. – Ей же некому исповедаться.

– Она шлюха, – бросил Гонзало. В его руке сверкнул нож.

– Я с вами бороться не стану, – сказала Хуалит и ласково улыбнулась.

Она надеялась, что за нее помолятся в Салониках. Шема Исраэль, Адонай Элохейну, Адонай Эхад.

Гонзало схватил ее за плечо.

– Знаете что, – сказала Хуалит и, вцепившись в его дублет, прижалась спиной к перилам. – Отправимся-ка на тот свет вместе.

Гонзало был сильнее, но он не ожидал, до чего тяжелой окажется Хуалит с карманами, полными реалов, и камнями, вшитыми в подол и рукава.

Они полетели с моста вниз, Гонзало закричал.

Приятно было забрать с собой хоть одного из них.

Хуалит свернула шею, едва коснувшись поверхности воды. Она умерла быстро, как и надеялась, как и обещал Сельсо. Гонзало сломал хребет, но еще долго барахтался, борясь с течением, пока наконец, всхлипывая, не исчез под водой.

Несколько месяцев спустя женщина пришла домой с рынка, вспорола брюхо купленной рыбине и обнаружила там изумруд размером с ноготь большого пальца. Она поблагодарила рыбу, сунула камень в карман и навсегда покинула свой дом. Ее муж, пьянчуга с тяжелой рукой, нашел на кухне лишь рыбину, которую ему пришлось самостоятельно приготовить на ужин. Он подавился костью, и его похоронили на кладбище для бедняков.

Его жена добралась до Парижа, где открыла магазин духов и счастливо прожила много лет, лакомясь ягнятиной и улитками, но никогда больше – рыбой, ибо та уже достаточно для нее сделала.

Глава 44

Лусия очнулась в погребе. Было холодно и темно, и пахло как-то неправильно – железом, мочой и сыростью. Мне приснился сон, подумала Лусия. Я была в бархатном платье и повстречала ангела. Чудеса вертелись у меня на языке.

Действительность захлестнула ее ледяной волной воспоминаний. Боевой корабль Донадея, изумруды с его креста, что превратились в скарабеев, крепкие объятия Сантанхеля, погоня в лесу, его кровь у нее на руках. Лусия попыталась сесть.

– Не спешите, – произнес знакомый голос. – У вас большая рана на голове.

Лусия дотронулась пальцами до виска. Кто-то ее ударил. Она вспомнила, как солдаты окружили ее в лесу, как голова чуть не раскололась от боли.

Камера была тесной, потолок – низким. Свет шел от одной-единственной свечи на каменном полу. По обе стороны камеры стояли низкие деревянные лавки – что-то вроде кушеток; пространства между ними едва хватало, чтобы разойтись. На одной из лавок, прислонившись спиной к стене и вытянув перед собой короткие ножки, сидела маленькая девочка.

– Теода?

– Увы, я.

Куча тряпья рядом со Святым чадом пошевелилась, и Лусия поняла, что в камере есть кто-то еще – старуха с сухим лицом и туго стянутыми на затылке седыми волосами.

– Это Нева. Она здесь уже почти два года.

– Два года? По обвинению в чем?

– В самом обычном прелюбодействе, – ответила Нева с улыбкой, явившей Лусии небогатый набор зубов.

– Мы в Толедо, – догадалась Лусия. Это было утверждение, не вопрос. Как и предостерегал Фортун Донадей. Лусия стала пленницей инквизиции, как когда-то Изабель де ла Крус, Пьедрола и Лукреция де Леон. Лусии вспомнились обрывки дороги сюда – грохот телеги, рев реки. Должно быть, они проехали сквозь горящие долины и въехали в город через ворота Бисагра.

– В Толедо, – со вздохом подтвердила Теода.

– Мне… мне нужно облегчиться.

– Ночная ваза в углу, – сказала Теода. – Все это весьма отвратительно, но для вас, возможно, не так и ужасно.

– Потому что я из прислуги и привыкла задирать юбки на глазах у других?

– Простите, – со смешком произнесла Теода. – Мы с Невой отвернемся, и я напомню себе, что скромность свойственна не только дамам из состоятельных семей.

Сказать по правде, скромность была роскошью, и Лусии доводилось мочиться в переулках и за лотками на рынках. Но сейчас она была изнурена, напугана и у нее болела голова.

– Обвинений нам ждать долго не придется, – сказала Теода, пока Лусия справляла нужду. – Аутодафе назначили на День всех святых. Тогда же нас и приговорят. Если бы вас не привезли сюда в телеге для пленников, вы бы увидели сцену и помост, которые строят на площади Сокодовер.

Праздник всех святых. Быть такого не может. Суды длятся месяцами, если не годами.

– Это же всего через пару недель.

Теода пожала плечами.

– Я уже созналась в ереси. Инквизиции нет смысла затягивать мое пребывание здесь. К тому же король захочет устроить мне показательную казнь.

– То есть… вас сожгут?

– Разумеется. Если я покаюсь, палач проявит милосердие и сначала задушит меня. Но я каяться не собираюсь.

– Она не такая смелая, какой кажется, – вставила Нева. – Как и я. Ты еще услышишь, как мы плачем по ночам.

Теода то ли фыркнула, то ли опять усмехнулась.

– Мы любезно делаем вид, что ничего не замечаем. Здесь ни у кого нет секретов. И вам следует знать, что инквизиторы спят всего в паре шагов отсюда и слышат наши разговоры, если только мы не шепчемся. Впрочем, даже если мы будем шептаться, Нева может донести на нас, дабы суд над ней провели пораньше.

Лусия потянулась, подошла к двери – в той имелось крошечное отверстие, сквозь которое был виден только тускло освещенный коридор. За единственным окном густела тьма, щели были заложены тряпками, чтобы холод не проникал внутрь. Воздух казался тяжелым, от сырости чесалась кожа. Лусия пожалела, что провела путь сюда без