Фамильяр - Ли Бардуго

– Постарайтесь дышать, – сказала Теода, и до Лусии дошло, что она хватает ртом воздух, прижав руку к груди. – Или хотя бы сядьте, чтобы не пораниться, если рухнете без чувств.

– Не понимаю, почему я здесь.

– Никто не понимает, – буркнула Нева.

– Я вот понимаю, – сказала Теода.

Лусия опустилась на деревянную лавку напротив девочки.

– Государственной изменой занимается светский суд, разве нет? Почему я узница трибунала?

– Считай, тебе повезло, – сказала Нева. – Городские тюрьмы настолько переполнены, что мужчин и женщин сажают вместе. Они мрут там, и никто неделями этого не замечает.

Теода многозначительно посмотрела на Неву.

– Споете для нас?

Нева принялась бить кулаком себе в бедро и запела о трех фонтанах в деревне, из которых летом бежала холодная вода, а зимой – горячая.

– Так безопаснее, – объяснила Теода. – Вы здесь из-за Переса. Он сбежал в Арагон, где король не пользуется популярностью. Поэтому Филипп послал за своим старым другом инквизицию. Только трибунал имеет власть во всех областях Испании.

– Откуда вам это известно?

– Нам здесь не дозволяется получать письма, но мой брат нашел способ передавать сюда весточки снаружи. И слухов здесь тоже предостаточно. Стражники – такие же любители трепать языком, как и мы.

– Вам… Вам известно что-нибудь о Викторе де Паредесе и его домочадцах?

– Я лишь знаю, что никого из них здесь нет.

Сантанхель заверил Лусию, что не может умереть. Но вдруг он ошибся? Он уже лгал ей раньше и, возможно, собирался ее предать, однако, когда пришла беда, он собственным телом заградил Лусию от солдат короля. Что, если его дар – это просто заблуждение, и Лусия бросила его, беспомощного и беззащитного, истекать кровью до смерти на той прогалине?

Нет, дон Виктор не отказался бы от своего приза так легко. Может, прежде он и собирался заменить Сантанхеля Лусией, но теперь она была запятнана обвинением в ереси, ведьмовстве или еще каком-нибудь преступлении.

– А что с Донадеем?

Теода нервно рассмеялась – странно было слышать такое от ребенка.

– Я ничего о нем не слышала. Знаю только, что он не тюрьме. Где бы он ни был, он на свободе.

– Я не понимаю, за что инквизиции преследовать Переса. Разве он совершил какое-то злодеяние против церкви?

– Утверждается, что он потворствовал ереси. Обвинение ненадежное, но наша казнь придаст веса заявлениям инквизиции и напомнит всем о влиятельности короля. – Теода заговорила громче: – Ведь нашу дорогую Лукрецию он умертвить не может, не так ли?

– Заткнись, демон, – раздался голос из другой камеры. – Я пытаюсь поспать. Нева, прошу тебя, может, хватит уже завывать?

Теода закатила глаза.

– Крепко не засыпай, а то еще что-нибудь во сне увидишь!

Так значит, это правда. Лукреция де Леон – спящая провидица, девушка, которая предсказала поражение армады, – здесь.

– Ее что же, не будут судить вместе с нами?

– Она на сносях, – с веселостью в голосе сообщила Теода. – Влюбилась в одного из своих писцов. Весьма увлекательная история.

– В одного из писцов?

Сантанхель утверждал, что не может иметь детей, но, возможно, это тоже была ложь.

– Диего де Виторес. Говорят, очень приятный юноша. Они переписываются, хотя это вроде как запрещено.

Ну хоть о чем-то Лусии можно было не тревожиться.

– Король не отправит ее на казнь, – сказала Теода. – По крайней мере, в ближайшее время. Она правоверная католичка, и всем это известно.

– И ее предсказания точны, – заметила Лусия. – Это им тоже не на руку.

Теперь уже скисла Теода.

– Ее заставили признаться в том, что она выдумала свои сны, но на следующий день она отреклась от этих признаний.

– Зачем тогда было сознаваться? – удивилась Лусия. Но Теода так мрачно посмотрела на нее, что ответ стал очевиден. – Ее пытали?

Теода кивнула.

– Вас они тоже допрашивали? – спросила Лусия.

– Нет. – Теода потеребила рукав. Платье на ней отличалось от того, в котором она была в день второго испытания, и Лусии стало интересно, где Теода взяла чистую одежду. – Меня завели в комнату, где проводят пытки. Инквизиторы заставляют угадывать, в чем вас обвиняют.

В ереси и ведьмовстве – да и прелюбодеянии, наверное. Может быть, дон Виктор заявит, что его обманули при помощи поддельной родословной, которую составил шарлатан, и Лусию обвинят еще и в иудействе.

– Вы здесь с того дня второго испытания? Со дня, когда прошло кукольное представление?

– Да. Мой брат состоятелен, и у него есть связи, он уже подает апелляции. В судебных делах он тоже разбирается. Но это все неважно. Мою няньку тоже забрали на допрос. Она пытается отрицать свою осведомленность о том, что мы – еретики. Думает, что это спасет ей жизнь. Возможно, она права. Если ей повезет, ее прилюдно выпорют и отправят в ссылку.

– Неужели в вас совсем нет страха?

– Во мне есть Бог. Я знаю, кто я. Я боюсь пыток, но не боюсь смерти. Поэтому я готова сознаться в любой ереси, потому что это не ересь, а правда. Понимаете? Им и пытать меня не нужно.

Лусия знала, что это не так. Если инквизиция захочет узнать имена других кальвинистов и еретиков, Теоде придется их назвать. Но если мысль о том, что пыток можно избежать, помогает девочке переносить весь этот ужас, Лусия не станет ее разубеждать.

– Вы встанете перед тем же выбором, – сказало Святое чадо. – Вас спросят, состоите ли вы в сговоре с дьяволом.

– В таком случае у меня было бы куда больше влиятельных друзей.

Теода жизнерадостно рассмеялась.

– Знала ведь, что не зря вы мне понравились.

Нева все пела свою песню.

Глава 45

Она не могла его простить.

Лошадь им все равно не пригодилась. Валентина и Мариус не сумели найти выход из леса. Они часами бесцельно блуждали по чаще кругами, пытаясь отыскать дорогу. В конце концов их обнаружили люди короля, и Валентина почти была этому рада.

Их с Мариусом отвезли в Мадрид, где Валентину посадили в женскую камеру городской тюрьмы. Там воняло потом, испражнениями и чем-то еще – духом несчастья, который пропитал ее волосы и одежду. И там было шумно – те стоны до сих пор эхом отдавались у нее в ушах. Как и в Ла Касилье, у Валентины возникло чувство, что она уменьшилась ростом. И что ее вот-вот поглотят, но на сей раз это будет влажный беззубый рот. И она сгниет там в темноте, посереет как испорченный фрукт, станет мягкой и бесформенной как истлевшее