Медведев. Книга 7. Заговор - Гоблин MeXXanik

задели сильнее, чем я ожидал. Потому что речь шла не просто о старом князе. Речь шла о человеке, которого я так и не смог узнать. И о том, что он собирался сделать., но не успел.

— Так после его кончины в лекарне новые цены поставили на все услуги, — продолжил Пахом, будто разговор сам потянул его дальше. — Особливо дорого стало зубы чинить.

Мы с Морозовым переглянулись и почти одновременно скривились.

Так синхронно, что со стороны это наверняка выглядело бы забавно, если бы тема не была столь болезненной. Каждый, судя по всему, вспомнил свой опыт в зубном целительстве, и от этих воспоминаний стало не по себе.

Пахом, заметив нашу реакцию, вдруг встрепенулся, будто испугался, что сказал лишнее.

— Но вы не подумайте, княже, — поспешно заговорил он, — никто не роптает. Это я так… лясы точу.

Он неловко усмехнулся и добавил уже тише:

— От переживаний за лошадку глупую.

— И за то, что гостинец потерял, — лениво подсказал Морозов, не упуская случая поддеть.

Пахом тут же вскинулся.

— Ничего я не потерял! — возразил он с неожиданной горячностью.

Он быстро снял с плеча котомку и показал её нам, словно предъявлял главное доказательство своей правоты.

— Вот она.

Я кивнул.

— И чего нынче берёт ведьма в оплату? — спросил я между прочим, продолжая осматривать канаву и прикидывать, как лучше освободить лошадь.

Пахом чуть оживился.

— Да как всегда, — ответил он, уже более уверенно. — Соль, нитки, перец горошком. Муки немного… и чаю пару пачек.

Он на секунду задумался, будто проверяя, не забыл ли чего, а потом добавил:

— Да пуговиц из перламутра моя Милка ей положила.

Я невольно приподнял бровь.

— Пуговиц? — переспросил я.

Пахом кивнул с серьёзным видом.

— Говорит, что в прошлый раз соседка была у старухи и видела, что у той на халате не хватало именно таких вот, перламутровых, — пояснил он. — Вот и решила мой Милка ее уважить. Много ли бабушке для счастья надо.

Он произнёс это с таким убеждением, будто в этом и заключался главный залог успеха.

Мы с Морозовым переглянулись.

Я едва заметно пожал плечами, давая понять, что в перламутровых пуговицах и ведьминых халатах смыслю примерно столько же, сколько в искусстве тонкой вышивки. Воевода тихо хмыкнул, но говорить ничего не стал. Вместо этого он сходил к машине и вскоре вернулся с небольшой складной лопатой, которую разложил на ходу, словно занимался этим не впервые. Он не спешил, но и не тянул, действовал спокойно и уверенно, будто подобные ситуации входили в его привычный распорядок. Опустившись на край канавы, он принялся осторожно подрезать плотные пласты земли, поддевая их так, чтобы не обрушить всё разом и не усугубить положение животного.

Я устроился чуть в стороне и, собрав в ладонях поток воздуха, начал оттаскивать рыхлую землю прочь, расчищая пространство. Воздух слушался легко, охотно, и вскоре рядом с канавой выросли аккуратные кучки, которые ещё недавно были плотным, тяжёлым склоном.

Пахом же, как и положено хозяину, участвовал в процессе по-своему.

Он ходил вдоль канавы, заложив руки за спину, то и дело останавливался, тяжело вздыхал и качал головой, словно именно сейчас решил окончательно разочароваться в собственной лошади.

— А ведь всегда смышлёная была, — сокрушённо бормотал он. — Ни разу так не подводила.

Он остановился, посмотрел на животное с укором и добавил:

— Но именно сегодня умудрилась…

Потом перевёл взгляд на нас и виновато развёл руками.

— И меня подвести. И воеводу вон заставила работать. И князя…

Мы с Морозовым переглянулись, пряча улыбки. Лошадь тем временем начинала приходить в себя. Она перестала лежать безвольно и теперь всё чаще дёргала ногами, пытаясь понять, что происходит вокруг. В её движениях появилась нервозность, которая с каждой минутой только усиливалась.

— Осторожнее, — предупредил я, не отрывая взгляда от животного. — Как бы не зашибла.

— Не зашибёт, — отмахнулся Морозов, даже не оборачиваясь.

И почти сразу же отскочил в сторону. Потому что лошадь вдруг резко изогнулась в образовавшейся пологой яме, словно в ней проснулась последняя воля к спасению, и, с усилием, срывая землю копытами, начала подниматься.

Пахом вскрикнул:

— Тихо, тихо, родимая!

Но лошадь уже не слушала. Она вывернулась, дернулась ещё раз и, наконец, встала на копыта, тяжело дыша и широко раздувая ноздри. Мы замерли на мгновение, наблюдая за ней. А потом Морозов, отряхивая руки, хмыкнул:

— Ну вот, сама справилась. А мы тут старались.

Пахом облегчённо выдохнул, и поспешил спуститься к лошади, приговаривая что-то тихое и успокаивающее. Я же невольно улыбнулся. Иногда и впрямь стоило лишь немного помочь — а дальше всё происходило само.

— Вот же коварная животина, — Морозов, проводя ладонью по лбу и смахивая выступившую испарину. — А с виду такая беспомощная была.

Он покосился на лошадь с тем выражением, будто только что был обманут самым бессовестным образом. Пахом же, напротив, словно и не замечал никакой коварности.

— Как и все бабы, — философски заметил он, подхватывая поднявшуюся лошадь под узцы.

Он говорил это без злобы, скорее со спокойным смирением, приходящим с опытом, и тут же сменил тон, будто обращаясь к кому-то куда более важному:

— Тихо-тихо… — заворковал он, гладя животное по морде. — Всё хорошо. Помогли нам с тобой. Выручили.

Лошадь тяжело дышала, но постепенно успокаивалась, прижимаясь к его руке, словно понимала, что опасность уже позади.

Морозов наблюдал за этим с лёгкой усмешкой.

— Теперь к ведьме? — уточнил он, будто проверяя, не передумает ли Пахом в последний момент.

Тот покачал головой.

— Домой, — ответил он и хмуро взглянул в сторону леса.

В его взгляде на этот раз не было ни бравады, ни упрямства. Только осторожность.

— Не зря нам дорогу закрыли, — добавил он уже тише. — Не надо нам туда сегодня.

Он перевёл взгляд на нас и, чуть понизив голос, признался:

— Я в приметы верю.

Затем, словно вспомнив о приличиях, поспешно добавил:

— А вам благодарствую, добрые люди.

Он поклонился так старательно, что кепка едва не упала в траву.

— Не держите зла, коли сказал чего лишнего, — продолжил он. — Я не от злобы… а от простоты мог и ляпнуть.

Я махнул рукой.

— Всё хорошо, — ответил я спокойно. — Вы себя берегите. И лошадь.

— И жену, — добродушно добавил Морозов, не удержавшись.

Пахом улыбнулся. Тепло, почти по-мальчишески.

— Её особливо берегу, — сказал он.

Он аккуратно повёл лошадь рядом с собой, не пытаясь забраться в седло, будто чувствовал, что ей ещё нужно время прийти в себя. Животное шло послушно, прижимаясь к его плечу испачканным в измятой траве боком, и в этом простом движении было больше доверия, чем в любых