Служба имперской безопасности - Эдуард Тен

и всей его семьи, причиной смерти стал император Николай, а исполнителем — граф Бенкендорф. В ходе того же следствия сам князь Хованский, служивший тогда в жандармском корпусе, по распоряжению Бенкендорфа был уволен со службы с записью в послужном списке: «служебное несоответствие».

С той поры князь Хованский посвятил свою жизнь мести тем, кто разрушил его жизнь и жизнь его семьи. Жена князя, урождённая баронесса фон Шмольд, подала на развод, объясняя свой поступок неожиданными вспышками гнева супруга — она опасалась за свою жизнь и жизнь дочери, своё отцовство князь отрицал.

— В любом случае в стране наступит хаос, — продолжал Хованский, и голос его звучал всё увереннее. — Именно этого и добиваются наши друзья. Подключится революционная братия — и вот вам ослабление государства. Мы сможем осуществить свои замыслы и привести к власти великого князя Павла. Хотя уверен, он откажется от трона в пользу Михаила. Это не имеет значение кто, главное, чтобы он был послушен нам и управляем.

Графиня Орлова медленно перевела взгляд на графа Нессельроде. Немой вопрос застыл на её лице.

Нессельроде сидел неподвижно, его пальцы нервно теребили янтарные четки. Он явно был встревожен — нет, не просто встревожен, испуган предложением Хованского.

— Александр Петрович, — начал он, и в голосе его прозвучала едва скрываемая дрожь, — в вашем предложении, несомненно, есть свои резоны… но… — он запнулся, подбирая слова, — позвольте мне высказаться прямо.

— Я слушаю, — Хованский скрестил руки на груди.

— Убийство Бенкендорфа — это одно. Как бы цинично это ни звучало, он был слугой, а не членом императорской семьи. Покушение на него… и его сына — это уже совсем иной уровень. Это война на уничтожение. И если мы проиграем — а вероятность проигрыша очень высока, — нас не просто казнят. Нас сотрут в порошок. Имена наши предадут забвению, семьи уничтожат.

Нессельроде вытер платком вспотевший лоб.

— Я не могу рисковать, Александр Петрович. И вам не советую. Слишком высоки ставки.

Хованский хотел возразить, но Нессельроде поднял руку, останавливая его.

— Я согласен с нашими друзьями: в отсутствие Бенкендорфа князь Иванов-Васильев становится очень опасной и непредсказуемой фигурой. Но это не значит, что мы должны подставляться под удар. Давайте послушаем Ольгу Александровну и переждём тревожное время, вызванное столь прискорбным обстоятельством.

Он улыбнулся, но улыбка вышла натянутой, почти болезненной.

— Мне кажется, торопиться не стоит. Слишком многое поставлено на карту.

Графиня Орлова внимательно посмотрела на Нессельроде, затем перевела взгляд на Хованского.

— Александр Петрович, — сказала она тихо, — граф прав. Не будем спешить. Время работает на нас.

Хованский сжал челюсти, но промолчал.

— Князь, дайте мне слово, что вы не будете совершать необдуманных поступков.

— Даю слово, Ольга Александровна, — коротко поклонился Хованский.

Гости ушли. Нессельроде бросил на прощание тревожный взгляд, полный немого страха. Дверь за ними закрылась, и в гостиной воцарилась тишина — тяжёлая, давящая, как перед грозой.

Графиня долго сидела в кресле, кутаясь в шаль, хотя в комнате было тепло. Она смотрела в одну точку невидящим взглядом.

— Что я наделала? — пронеслось в голове.

Одно дело — планировать, обсуждать, строить замыслы. Совсем другое — переступить черту. А она переступила.

Теперь Бенкендорф мёртв. И она — соучастница. Не исполнитель, нет. Но виновная — без сомнения.

Она закрыла глаза. Перед внутренним взором встала картина: жандармы врываются в усадьбу, обыск, допросы. Муж — бледный, растерянный. Император — с ледяным гневом на лице. И её собственная участь: ссылка, Сибирь, может быть, даже каторга. Или хуже — тихая, незаметная смерть в подвалах Третьего отделения.

— Зачем я в это ввязалась? — с отчаянием подумала она.

Ответ был прост: месть, обида и желание сохранить то, что она считала своим по праву. Она ненавидела императрицу за унижение. Ненавидела Бенкендорфа за его всевидящее око, которое едва коснулось её. Ненавидела князя Иванова-Васильева за то, что он осмелился поднять руку на её семью. Её непомерная гордыня.

Но теперь, когда Бенкендорф лежал в могиле, когда императрица торжествовала, а её собственный муж с трудом удерживал шаткое положение в новой должности, она вдруг осознала: остановиться уже нельзя. И продолжать — тоже нельзя. Она застряла между двух пропастей.

— А если всё откроется?

Графиня вздрогнула. Мысль об этом была невыносима. Муж — его карьера закончится в тот же миг. Император не простит предательства. А Хованский… Хованский в случае провала не станет молчать. Он предаст всех, лишь бы спасти собственную шкуру.

— Что же делать?

— Господи, — прошептала она, — что я наделала…

Она поняла одно: пути назад нет. И чем дальше, тем страшнее будут последствия. А Хованский — безумец, готовый на всё. И теперь она — его заложница.

Графиня медленно перекрестилась.

— Прости меня, Господи, — сказала она в пустоту. — И помилуй.

Наконец она смогла собраться.

— Не время стенать и лить слёзы, — сказала она себе вслух.

— Необходимо в данный момент быть как можно дальше от Хованского. Запретить ему появляться в Стрельне. Объяснить, что за мной ведётся наблюдение по приказу императора. Нужно предпринять что-то кардинальное, чтобы обезопасить себя и семью.

Она замолчала, лихорадочно перебирая варианты.

— Отослать Хованского куда-нибудь за границу? Нет, это не выход. Он болтлив и в любой момент может проговориться. Или его перехватят на границе — тогда всё всплывёт. Нужно… нужно…

В это мгновение графиня поняла. И от этого понимания у неё перехватило дыхание.

' Не опасный Хованский. Мёртвый Хованский.'

Её буквально передёрнуло от этой мысли. Пальцы, сжимавшие шаль, побелели. Она замерла, чувствуя, как внутри поднимается тошнота. Но вслед за омерзением пришло другое — холодное, цепкое, беспощадное: другого выхода нет.

«Я не убийца, — подумала она, — но если выбирать между его жизнью и жизнью моей семьи…»

Она не закончила мысль. В комнате было тихо — слишком тихо для той бури, что бушевала в её душе.

— Нужно встретиться с Нессельроде, — произнесла она вслух, чтобы унять дрожь в голосе. — Наверняка он более сведущ в делах подобного рода.

Кажущееся решение проблемы принесло некоторое облегчение. Она ещё не знала, как именно поступит, но уже понимала: обратного пути нет.

Графиня подошла к камину.

— Пусть будет так, — тихо сказала она. — И будь что будет.

Граф Нессельроде ехал в своей карете в Петербург. Перед его глазами всё ещё стояло бледное лицо князя Хованского,