Там леший бродит 2 - Игорь Николаевич Конычев

само дерево давным-давно умерло. А ведь когда-то оно, наверняка, возвышалось над лесом и шелестело листвой вместе с ним. Но если кто-то и слышал его песню, так это прошлый Белояр. Теперь же на поляне осталась только трава, да и та пожухла и опала.

Манул замер чуть в стороне. Пирожок улегся рядом на траву, а дремавший у него на спине Васька проснулся и потёр глаза, оглядываясь.

— И чего мы тут забыли? — домовой потопал вперед, обошёл пень, на что ему потребовалось больше минуты, и вернулся ко мне.

— Скоро узнаем, — сняв с плеча Дусю, я подошёл к мёртвому дереву и опустился перед ним на колено. Стоило кончикам пальцев коснуться гнилой древесины, как я ощутил едва уловимую волну тепла. Отклик, которого раньше тут не испытывал.

— Руку потом помой, — посоветовал из-за плеча Кузьмич, с нескрываемым отвращением наблюдая, как мои пальцы всё глубже погружаются в трухлявый перегной. — Мерзость-то какая…

— Это не мерзость, — в отличие от домового, я видел то, чего многие не замечали — благодатную почву для новой жизни. — Когда-то тут росло первое дерево, с которого и началась история Белоярского леса.

— Такая себе история, — Кузьмич подошел поближе и поковырял остатки ствола лаптем. — С гнильцой.

Я сурово поглядел на него и сказал лишь одно слово:

— Выселю.

Примирительно подняв руки. Кузьмич отступил. Проснувшаяся кикимора уже неотступно следовала за ним.

— Если это дерево такое важное, — тихо и уже без пренебрежения начал домовой, — то чего оно захирело?

Ответ дал мне лес, а я лишь повторил его для остальных:

— Оно было связано с первым лешим Белояром, моим предшественником. Когда он поддался скверне, то вместе с его сердцем сгнило и древо.

— Так теперь оно с тобой связано, да?

Я покачал головой.

— Нет. Это не моё дерево.

— Ты меня запутал, — Кузьмич почесал затылок. — Тут разве не каждое дерево твоё?

— Каждое, кроме этого, — терпеливо пояснил я. — Оно мертво.

— А лес-то стоит…

— Рад, что ты это заметил, — пробормотал я, занятый своими мыслями.

— Но как он стоит, когда самое главное дерево увяло?

— А как живут дети, когда увядают их родители? — вопросом на вопрос ответил я. — Важно посеять семена, чтобы те дали ростки. Такова жизнь.

Домовой всплеснул руками.

— Причем тут люди-то⁈ И, ежели это дерево своё дело уже сделало, то чего мы тут тогда топчемся?

— Там, где есть смерть, — я полез за пазуху, — там будет и новая жизнь.

Затаив дыхание Кузьмич наблюдал, как я достаю полученный в дар от Богуша мешочек, в котором лежали семена заморского дерева. У меня так и не нашлось времени высадить их. Теперь же для билобы из далёкого Хитая, кажется, нашлось местечко.

Шепча наговоры, я высыпал семена на покрытую перегноем ладонь, и те тут же дали ростки, сплетаясь между собой и формируя единое семя. Сжав его в кулаке, я опустил его внутрь прогнившего пня так глубоко, как только смог. В оставленную моей рукой дыру тут же полилась дождевая вода. Земля под нашими ногами задрожала, а песнь леса стала явственнее. Сплетаясь с шумом ливня и воем ветра, она звучала, как гимн новой жизни, которая прямо сейчас пробивала себе путь сквозь смерть и разложение.

— Что делается-то, что делается! — забубнил Кузьмич, пятясь назад.

Все последовали за ним. Я отступил последним, не сводя глаз со стремительно вытягивающегося зеленого ростка. С каждым мгновением он рывками поднимался всё выше и выше, расширяясь и разбрасывая в стороны многочисленные ветви.

Сомневаюсь, что в своём обычном состоянии подобные деревья вырастают таких размеров, но сила моего леса изменила росток, да так, что тот вытянулся вверх метров на шестьдесят, если не больше. В толщину же могучий ствол втрое превосходил водонапорную башню. Раскидистая, состоявшая из больших желтых листьев крона приветственно зашелестела под дождём, перехватывая большинство капель до того, как те касались земли. У подножья древа поднялась сочная трава, а промеж его корней зажурчал весёлый родник.

— Дела-а-а-а, — только и выдохнул Кузьмич.

Крутящаяся подле него Дуся весело захлопала в ладоши.

Я не проронил ни слова, наблюдая, как наверху ветви сплетаются в нечто напоминающее крышу просторной беседки. Ствол древа разошелся в стороны, обозначая вход. Внутри один за другим загорались огоньки светлячков и люминесцентных грибов.

— Это как это? — домовой первым подошёл к импровизированному порогу, но так и не решился перешагнуть его.

— Это так это, — в тон ему ответил я и первым вошёл внутрь дерева.

Остальные осторожно двинулись следом. Последним двигался Ганя. Манул опасливо оглядывался и грозно топорщил усы, всем своим видом демонстрируя то, что затея ему абсолютно не нравится. Но мокнуть коту нравилось ещё меньше, поэтому вскоре он замер рядом с нами. Стоило всем оказаться внутри, ствол древа вновь стал цельным, с тихим хрустом сомкнувшись за нашими спинами.

— Лепота-то какая, — выразил общие мысли Кузьмич, делая осторожный шаг и оглядываясь.

Внутри гигантская билоба выглядела словно деревянная башня с покрытыми мягким душистым мхом стенами, сплетенными из ветвей предметами мебели и витыми лестницами. То там, то тут предметы интерьера обвивал дикий плющ, а в деревянном полу виднелся лаз вниз. Из него доносилось мелодичное журчание. Блики светящихся грибов отражались от воды.

Кузьмич тут же засеменил проверить, что там.

— Вроде как погребок, — доложил он, вернувшись. — Прохладно там, светло и водичка чистая. А наверху что?

Прежде чем я успел хоть слово сказать, деловитый домовой уже ринулся проверять всё сам. Выглядел он при этом весьма воодушевлённо и радостно. Сверху только и слышалось:

— Ого! Вот так да! Дела-а-а-а! Бывает же! Чудеса-то какие!

— А ты что стоишь? — я поглядел на кикимору, которая робко держалась крохотными ручками за мою ногу. — Располагайся.

Дуся глянула на меня полными надежды глазами.

— Я же сказал, что ты со мной. Места тут всем хватит.

Неестественно широко, но очень душевно улыбнувшись, Кикимора подпрыгнула на месте и побежала следом за домовым изучать наше новое обиталище, а Васька направился в подвал, где уже зашлепал босыми ногами по воде. Ганя тоже куда-то пропал, и только Пирожок, вдоволь напившись из родника, растянулся на моховой подстилке в углу.

— Уже нашел себе местечко? — спросил я, медленно шагая вперёд.

Пёс поднял морду, вильнул огрызком хвоста и